Первый бросок
Шрифт:
– Черт ее знает, – серьезно сказал Мазур. – Может, обычная журналистка. А может, ищет подходы. Тут я не спец, это уже по твоей части…
– Так-то оно так, – сказал Лаврик. – Только куда ж мы денемся без поддержки широких слоев советского общества? В общем, если человек ищет подходы, самым выигрышным будет не пускать это дело на волю волн, на самотек, а заботливо подставить кандидатуру. Так оно гораздо выигрышнее, согласен? Вот и умница. Ты уже уловил направление моей пытливой мысли?
– Хочешь сказать…
– Ну да, – безмятежно признался Лаврик. – Дорогой
– Но я же…
– Все понимаю. А что поделать? – развел руками Лаврик. – Нет у меня своих людей для такого мероприятия, те, что есть, на конкретных участках пашут… Выше головы своих хлопот.
– Ну, а если она все же – резидент?
– В таком случае, естественно, будет тебя вербовать. Вербуйся, коли начальство разрешает. Поломайся, конечно, как семиклассница, когда ее физрук к стеночке притиснет в спортзале, попищи – мол, я не такая, я жду трамвая, я этого в жизни не делала, страшно мне… Ты ж у нас парень неглупый, а? Только не переигрывай, побольше естественности… Мелкие проколы сойдут – в конце концов, не каждый день тебя вербуют. Самое-то главное – никто тебя, орла нашего, наказывать не будет. Сорвется – так сорвется. Не Штирлиц, ежели по большому счету.
– Озадачил ты меня… – честно признался Мазур.
– Извини, меня тоже начальство озадачило.
– Может, она все же журналистка без двойного дна? – вслух подумал Мазур. – Нормальная баба, хоть и старовата, годочков тридцать пять… Раскованная только…
– Вообще хорошо, – усмехнулся Лаврик. – Масса сложностей снимается автоматически. Но скажу тебе честно: что-то у меня свербит в районе ответственного за нюх органа. Так и свербит. Словами внятно выразить не могу, а инстинкт чечетку выбивает… – Он полез в карман. – Вот тебе, кстати, полсотни фунтиков, которые стерлинги. Чтобы не выглядел совершеннейшим альфонсом. Свои, поди, все до пенсюка на адмиральскую дочку Ирочку потратил? Бери-бери, это у нас официальные командировочные, скажем так.
Мазур неловко засунул деньги в карман, пожал плечами:
– Самарин, это все-таки, как серпом по известному предмету…
– Привыкай, – ухмыльнулся Лаврик. – Уж прости циника, но после этого дела тебе хар-рошая запись добавится в личный листок: участие в контрразведывательном мероприятии и проявленные при этом… Пусть даже тянем пустышку – но мероприятие-то тем не менее состоялось, а? То-то… А теперь иди себе, танцуй дальше, только, я тебя умоляю, помни, что пальчики ты беречь обязан, как пианист…
Он
Глава третья
Ай люли, се тре жоли…
С утра на судне стараниями товарища Панкратова прямо-таки нагнеталась торжественная обстановка: динамики, включенные на полную громкость, в данный момент как раз сообщали на всю прилегающую акваторию:
И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди! И Ленин, такой молодой, И юный Октябрь впереди!Сам же товарищ Панкратов, сияя надраенными регалиями, суетился, что твой колобок, он то исчезал в недрах «Сириуса», то вновь возникал на палубе, неутомимо напоминая всем и каждому, что товарищи мужского пола обязаны надеть галстуки, а лица пола женского – особое внимание уделить длине юбок, понятно, в сторону максимума, отличающих советского человека за рубежом приличий. Натолкнувшись на Мазура, он, видно, замотался уже настолько, что прошипел:
– Комсомольский значок есть, а награды где?
– Това-арищ Панкратов… – сказал Мазур тихонько. – Мне что, «За боевые заслуги» нужно было с собой прихватить? Вопреки строжайшим инструкциям начальства?
Панкратов очнулся:
– А? Н-да, точно… Галстук поправьте. – Он с определенным сомнением покосился на пенсне принаряженного Лаврика, явно настроенный недоброжелательно по отношению к сему нехитрому оптическому прибору. Не удержался:
– Вид у вас…
– Вы никогда не видели портретов товарища Луначарского в пенсне? – преспокойно осведомился Самарин.
– А, ну да… Ладно, проходите в автобус. – Он покосился вправо и, стараясь проделать это понезаметнее, от души сплюнул: – Тв-варь такая, расстрелял бы…
Справа, на палубе «Русалки», калифорнийский облом Драйтон прилагал все усилия, чтобы испаскудить святой для каждого советского человека праздник: вся его компашка, состоявшая из него самого, ослепительных блондинок Гейл с Моникой и четырех бездельников мужского пола, маршировала взад-вперед от носа к надстройке, причем Драйтон что есть мочи колотил в местный барабан, похожий на половинку дыни. На шее у всех алели куски материи, долженствующие, надо полагать, изображать пионерские галстуки, вся банда, включая девушек, была лишь в плавках. Мало того, по сигналу Драйтона они время от времени дружно орали:
– Лье-нин! Парртия! Комунисм!
И еще что-то неразборчивое, что, скорее всего, было вовсе уж исковерканными русскими словами. На Панкратова жутко было смотреть, он клокотал и кипел, как распаявшийся самовар, но прекрасно понимал, что ничего не в силах предпринять, – провокаторы не покидали суверенной американской территории, каковой согласно международным законам являлась «Русалка», мало того, вели себя так, словно и не подозревали о присутствии метрах в пяти от их корыта советского судна «Сириус»…