Первый арест

Константиновский Илья

– Да, да, господа депутаты, – продолжал старичок, укоризненно качая головой. – Стыд и срам! Вы не румыны, вы жиды! Сегодня праздник, святой праздник исцеления господня, а вы, вместо того чтобы молиться в церкви, заседаете…

В зале раздались смешки. Председатель встал, позвонил в колокольчик и сказал:

– Господин депутат Куза может быть уверен, что мы не меньше его уважаем религиозные праздники. Однако, принимая во внимание то, что палата депутатов не может коллективно отправиться в церковь…

– Пусть служат здесь! – сказал старичок и громко икнул. – Я вот у себя в Яссах

ни одной службы не пропускаю…

– Господин Куза, кажется, уже пропустил стаканчик по случаю праздника… – сказал депутат, сидевший в первом ряду.

– Ты помалкивай! Сам пьяница! – закричал Куза, и его огромный горбатый нос сразу побагровел.

– Инцидент исчерпан, – рявкнул председатель неожиданно громким и лающим голосом, – перехожу к повестке дня. Слово для сообщения имеет господин депутат Арсенте!

На трибуну поднялся очень высокий человек и по бумажке начал читать свое сообщение. После него сообщение сделал другой депутат. Потом третий – в золотом пенсне. Но в зале было шумно, депутаты разговаривали между собой – хлопали

пюпитрами, куда-то уходили, приходили и не слушали ораторов. Между тем то, что говорили и первый, и второй, и третий, показалось мне горячечным бредом. Я старался не пропустить ни одного слова, но смысл выступлений был настолько диким, что все смешалось в моей голове.

«Знает ли правительство, что в Национальном банке разбазаривают иностранную валюту?» – спросил первый оратор. «Правительство ничего не знает. В Национальном банке все в порядке». – «Ладно, отложим до другого раза», – сказал председатель.

«А историю с парадным облачением его преосвященства патриарха тоже отложим?» – спросил другой оратор. «Какая это история?» – спросил председатель. «Очень простая: надо было заказать новое облачение патриарху, и на этом деле кое-кто заработал шесть миллионов».- «Не надо говорить о патриархе», – сказал председатель. «Патриарха не надо вмешивать в политические дрязги», – сказал другой депутат. «А зарабатывать на патриаршем облачении можно?» – спросил оратор.

«Это не касается парламента», – сказал председатель. «А то, что в армии людей избивают до смерти, касается парламента?» – спросил новый оратор. «В армии никого не избивают», – сказал председатель. «В армии избивают до полусмерти», – сказал оратор. «Не избивают, а поучают», – сказал другой. «Нет, убивают – в гарнизоне Калафат капитан избил одного солдата так, что его пришлось демобилизовать, а другой солдат лежит в госпитале». – «Так ему и надо». – «Позор!»

– «Нет, не позор». – «Я прошу слова», – сказал человек, сидевший на министерской скамье. «Господин премьер-министр просит слова», – сказал председатель. «Просим!» – закричали в зале, и на трибуну взошел премьер, человек с длинным сухим лицом, на котором выделялся большой нос с торчащими под ним маленькими черными усиками. Он был высок, господин премьер, настолько высок и худ, что мне показалось, будто на трибуне стоит, вытянув шею, цапля, одетая в элегантный черный сюртук, и это впечатление еще усугублялось тем, что он носил чудовищно высокий стоячий воротничок. Все в господине премьере было такое холодное, чистое, застывшее, что даже страх охватывал: в журавлиной шее, в глазах,

в звуке голоса чувствовался не человек, а манекен – холодный, двигающийся и разговаривающий точно, четко.

– Господин депутат оскорбил нашу доблестную армию, – сказал премьер. – Я этого не потерплю. Прошу привлечь его к ответственности.

– Обязательно привлечем, – сказал председатель, и премьер сошел с трибуны.

– А когда мы привлечем к ответственности жуликов и взяточников? – спросил с места один депутат.

– Кого вы имеете в виду? – осведомился председатель.

– Многих. В том числе и вашего племянника.

– Это оскорбление, – сказал председатель. – Я этого не потерплю. У меня и племянников-то нет.

– Извините, я ошибся, не племянник, а свояк.

«Какой свояк? Чей свояк? – спросили в зале.- Долой свояков и племянников!» – «Вы имеете в виду Поповича?» – «Мы имеем в виду всех свояков! Попович! Опять Попович! Долой свояков и племянников!» – «Тише, господа, здесь не базар!»- «Здесь хуже, чем на базаре. Вы торгуете страной – распродаете ее оптом и в розницу!» – «Это оскорбление». – «Это правда». – «Ты бы лучше помолчал, не то придется заткнуть тебе рот сахаром, который ты украл, когда был префектом во Влашке!» – «Не крал я сахара! А вот вы уже успели обокрасть всю страну!» – «Спички! Телефоны! Крейгер!

Аушнит! Шкода!» – «Кто сказал Аушнит?» – спросил один депутат, черноволосый, элегантный, в цветном галстуке, приколотом бриллиантовой булавкой. «Я сказал Аушнит»,- ответил ему другой депутат, высокий, тощий, похожий на ворону. «Ты – слуга Аушнита». – «Я слуга Аушнита, – сказал черноволосый и вскочил, потрясая сжатыми кулаками.- А кто меня с ним познакомил? Ваш министр финансов, вот он сидит на министерской скамье – он лучший друг Аушнита, он меня и познакомил.

Пусть он скажет, если это не так! Он молчит! Вы молчите, господин министр!» – «Я не молчу, – сказал министр. – Я не желаю разговаривать с лжецами». – «Я не лжец».

– «Ты мошенник!» – «Я не мошенник». – «Все вы мошенники!» – «А вы шантажисты. И воры».- «Я ничего не крал». – «А сахар?» – «Я не крал сахара!» – «Нет, все-таки крал. Вы все воры!» – «А вы взяточники». – «Мы демократы! Кооперативные демократы!» – «А вы антисемиты». – «Это вы антисемиты! Еврейские антисемиты!» – «А вы фашистские социалисты!»

Вдруг раздался сильный треск: один депутат швырнул в другого урной для голосования; но не попал, и урна грохнулась об пол. Две перепуганные стенографистки метнулись вниз по лесенкам, подальше от места боя.

– Браво, Робу! Долой франкмасонов! – крикнул с галерки для публики один из молодых людей со знаком свастики в петлице.

– К порядку! Где дежурные? Вывести Робу! Позор! – кричали в зале.

Тот, кто швырнул урну, был коренастый, с грубым лицом, без лба и с маленькими темными глазками, в которых горели искры бешенства. Крики его никого не испугали, и он тут же опрокинул подвернувшийся ему под руку столик.

– Пойдем, Петрика! – сказал сидевший рядом со мной старичок в парадной черной визитке веснушчатому подростку, которого он, очевидно, привел сюда в назидательных целях. – Пойдем, пойдем… здесь мы ничего больше не увидим…