Первые грозы
Шрифт:
— За мостом казаки. Обстреляли подводчиков. Все разбежались. Песку нету!
Секретарь хотел что-то сказать, но в это время на горе тявкнул негромкий орудийный выстрел и над головами толпы в знойном, бесцветном небе разорвалась шрапнель. Люди бросились по домам: одна баба, припадая к земле, ползла на четвереньках, бежавшие наступали ей на руки, брошенные вёдра валялись набоку, струйки воды стекали в пыль.
Деревянное помещение цирка трещало, доски извивались и падали в изнеможении на землю. Разгулявшийся огонь ревел, как оркестр. На крыше цирка, словно клоуны в разноцветных костюмах, плясали прыгающие языки пламени.
Обежав с тревогой вокруг задымлённого здания, Митя наконец увидел Ванду: она испуганно глядела
— Казбек! Казбек! — рыдающим голосом кричал он в дым, но в ответ ему слышалось лишь жалобное конское ржание. Оборачиваясь то к одному, то к другому артисту, Чайко умоляюще протягивал ладони:
— Ребята, выручайте! Надо открыть конюшню, Казбек живьём сгорит...
Сердце Мити сжалось: из глубины конюшни, из дыма доносилось непрерывное зовущее ржание коня. Её коня! Того, на котором он мечтал проскакать по улице!
Прикрыв локтями голову, Митя, не задумываясь, бросился в дым, в озарённую сполохами огня распахнутую пасть цирковых ворот, где бился в загородке, стуча копытами, красавец Казбек.
Митя не замечал ни огня, ни дыма, одна цель стояла перед ним — скорей отворить дверь загородки и выпустить коня. Где-то в рыжей мгле полыхало гудящее пламя, и особенно пугающим было необычное для цирка отсутствие людей. Почти на ощупь, пригнувшись к самой земле, задыхаясь от едкого дыма, то и дело вытирая ладонью слезящиеся глаза, Митя на четвереньках подполз к дверям загородки и на ощупь вынул из петли засунутую железку. С ужасом косясь на Митю, конь, оседая задом, прижимался дрожащим телом к деревянной переборке. Ворота служебного входа, куда только что вбежал Митя, уже затянуло плотным пологом дыма. Ухватившись за гриву коня, он вскарабкался ему на спину; почувствовав всадника, Казбек одним прыжком вырвался из денника и вместе с густым клубом дыма вымахнул на площадь, где ожидали его с надеждой и нетерпением Ванда и старый Чайко. Узнав хозяйку, Казбек радостно заржал и с ходу остановил свой бег; перелетев через голову коня, Митя крепко ударился о землю: на какие-то секунды он лишился чувств. Ему почему-то долго не хотелось открывать глаза, его охватило странное предчувствие близкого счастья. И первое, что увидел он, придя в сознание, было испуганное личико Ванды.
— Вы не ушиблись?
Боже, её голос лечил лучше всякого лекарства! Впервые в жизни ему говорят «вы». Подумайте — вы не ушиблись. Дорогая моя... А как озабочены её глаза и дрожит голосок!
С необъяснимой и застенчивой грубоватостью Митя пробурчал, что он ничуть не ушибся и ему ничуть даже и не больно (хотя от удара о землю у него дико ломило спину). Важно, что конь был спасен. Её конь...
Глава третья
В сумерках с Черноморского побережья прибыл вызванный по прямому проводу бронепоезд с отрядом матросов. Не доехав до станции, он остановился под прикрытием монастыря и застыл, похожий на черепаху.
Переулки заметно наливались густой прибойной синью. Огней не зажигали. В городе стояла чуткая настороженная тишина. В типографии раздавали рабочим винтовки. Получил винтовку и Аншован. Митя чуть не плакал от горя: он остался без оружия. Наборщик Дядько так и сказал:
— Ты, брат, ещё сосунок. Успеешь холку набить. Топай-ка домой да перетаскивай в погреб постель, пока не поздно. В погребе-то оно спокойней будет...
Дядько расположился на подоконнике и, высунув кончик языка, старательно прикреплял к винтовке ремень от штанов. Пристроив его покрепче, он со счастливой улыбкой погладил ладонью гладкий приклад и ловко повесил винтовку на плечо.
— Вот и готово! — весело сказал он самому себе, но, заметив горящий взгляд Мити, сердито подтянул спадающие штаны.
—
— Товарищ Дядько...
— Ну что ты заладил: товарищ да товарищ! Оружия я тебе не дам, а на заставу, так и быть, с собой возьму, будешь телефонную линию тянуть. Ты хотя небось плохо по деревьям лазишь? — поддел он с простоватой хитростью.
Митя покраснел и обидчиво засунул руки в карманы.
— Товарищ Дядько, я работал линейным монтером. Я даже на руках могу ходить.
— Ишь ты!.. А то знаешь, как линию тянуть? Где за дерево, где за дом, а где и за водосточную трубу приходится цеплять...
— Хоть на церковь смогу забраться, мне наплевать!
— Гляди, проплюёшься. Иди домой, поспи, а в два часа ночи приходи сюда. Понял?
— Понял, товарищ Дядько.
— Постой, чуть не забыл... На улицах патрули, задержать могут. Запомни: пропуск — «Курок», отзыв — «Курск»... Но, гляди, никому ни слова, понял? Ты теперь человек военный. Покедова!
Счастливой походкой Митя смело зашагал по мостовой. Он чувствовал себя хозяином города.
«Пароль — «Курок», отзыв — «Курск»...»
* * *
Вот он, знакомый переулок, старое крылечко и калитка. Железное кольцо звякнуло на ней таким родным, сердечным голосом. Кривая акация с вырезанными на коре именами: Поля + Митя и Сашка = дурак. Тут прошла Митина жизнь. Митин отец работал переплётчиком в типографии. Ему запомнились светлые вислые усы и отцовская походка. Отец был участником первой революции. У них в сарае хранился зарытый в землю печатный станок. Однажды, Мите тогда шёл шестой год, владелец соседнего дома Хорьков донёс на отца. Пришла полиция и откопала станок. Отца забрали. А через два дня его, избитого, привезли домой, где он промаялся немного и помер. Митя остался с матерью. Сын Хорькова Сашка завидовал Мите, когда он в чистой и наглаженной рубахе ходил с матерью по праздникам навещать на кладбище отцову могилу. У Сашки в семье ещё никто не помирал, Митя знал этот недостаток Сашкиной биографии и потому всегда вышагивал мимо двора своего соседа важно, с чувством превосходства. Через некоторое время он понял всю горечь постигшего их несчастья: Сашку отец устроил в гимназию, а Мите пришлось поступить работать на электростанцию. Мать стирала у чужих людей бельё, белила чужие хаты, ходила мыть полы, но её заработка едва хватало на полуголодную жизнь.
Митя любил читать книги, и старый библиотекарь, Николай Иваныч, разрешал ему рыться на полках. Библиотекарь лично знал отца — тот переплетал ему книги. Но мать не выносила, когда Митя брался за чтение.
— Мы не баре за книжками рассиживаться, — говорила она. — Работать учись, неча дурака валять.
Митя воровал в соседнем монастыре свечи и наслаждался чтением в погребе; мать его, бывало, бегает, ищет, а он сидит себе потихоньку где-нибудь за бочкой с солеными огурцами и читает при свечке. Здесь, в погребе, он скакал на диких мустангах, охотился с индейцами, плавал на быстрых бригантинах и вместе с Колумбом открывал Америку.
* * *
Кто-то потянул калитку.
Попыхивая приветливым огоньком трубки, в калошах на босу ногу вышел за ворота Никита.
— Целый арбуз одолел, — прогудел он, похлопывая себя ладонью по животу, — хочу на звезды полюбоваться.
Никита Шалаев — знаменитый гармонист и живёт в одном дворе с Митей.
Незадолго до германской войны Никиту возили в Петербург показывать самому царю. Он выступал на дворцовом концерте. Царю игра самоучки очень понравилась, и он подарил Никите специально заказанную за границей гармонь, с клавишами на левой стороне: Никита был левшой. Гармонь была исполнена мастерски: тон, наружность, меха — всё вызывало восхищение и зависть у знакомых.