Первые гадости
Шрифт:
Победа и не собиралась с ними знакомиться, а искала проветриться от своего затворничества. И когда Кустым Кабаев предложил:
— Твоя, моя, его пойдет кофе пить? — и Карл Дулемба сказал:
— Ули-ули, — то и она согласилась.
Символизируя собой единство всех рас и обходя транспаранты, символизирующие то же самое, но более дебильными средствами, они пошли в кафе «Лунный свет», оттуда — купаться в Серебряный бор, и вечером выпили что-то иностранное в общежитии студентов на Вернадского.
А бедный Аркадий все это время готовился к следующему
Утром Победа поняла, что ей не надо было веселиться одной, что жизнь ее обязательно накажет и что, оставаясь без любимого, она как бы оставалась без себя в компании без расовых предрассудков. Так и вышло. Днем позвонил Аркадий и сказал:
— Сладостная, я погиб: мне влепили «единицу».
— Немедленно подавай на апелляцию, — сказала Победа, вынесла честехранителям к двери бутылку водки из чугуновского бара, а сама удрала, как маленький чертик, через смежный балкон, бросив записку: «Злодейский папа, если ты погубил Чудина, то я в отместку погублю себя. Летом топиться приятно, а зимой холодно…»
Есть определенный тип садистов, которые появляются в дождь и спицами зонтика норовят уколоть прохожих в глаз, получая удовольствие от визга и чертыхания и даже не извиняясь за совершенный садизм. Аркадий уже повстречал таких низкорослых извращенцев, пока брел из университета с возвращенными документами, и поэтому глаза его были красными от слез. Повстречал он и Простофила, который теперь шел рядом шаг в шаг и мотал головой, как китайский болванчик, увертываясь от зонтиков. Простофил делал вид, что утешает провалившегося Аркадия, но на самом деле хотел вымокнуть и заболеть какой-нибудь анахронической болезнью вроде петербургской чахотки, от которой героини прошлого века умирали в одночасье на страницах романов. Правда, Простофил подыхать не собирался, а собирался отлынивать от армии, симулируя анахроническую чахотку.
— Давай вместе в армию не пойдем, — предложил Простофил.
— Давай, — сказал Аркадий. — А уж если идти, то не вместе.
— Я хотел объявить себя педерастом, но врачи в военкомате, по слухам, заглядывают в зад, — сказал Простофил. — Советовали мне симулировать выпадение двенадцатиперстной кишки, но где она? Тут? Или тут?
Или тут?
— А плоскостопие? — напомнил Аркадий.
— Детский сад, — сказал Простофил. — Плевать они хотели на плоскостопие, у них рекрутский план. Самое верное средство: заразный туберкулез или шизофрения.
— А ты им скажи: если заберете, я битое стекло съем, — посоветовал Аркадий.
— Хоть все стекла объешь! — сказал Простофил. — Там вместо ужина стеклом хрумкают, керосин пьют, бросаются, стреляются, вешаются. А толку? Они же нелюди — эти, в штабе!
— Тебя тоже с большой натяжкой можно признать человеком, — сказал Аркадий.
— А ты как в армию не пойдешь? — спросил Простофил.
— Не знаю, — сказал Аркадий. — Может, на «ящик» устроюсь.
— На режимный завод?! — спросил Простофил. — Это ж вставать в пять утра!
— Но все-таки не с казенной койки, —
— Господи! — взмолился Простофил. — Ну почему я не могу обычно жить: есть, пить, трахаться, изредка ездить за границу…
— Сам виноват, — сказал Аркадий.
— Да я-то тут при чем? Это меня все достали! Я уже никого видеть вокруг не могу, опостылели до смерти!
— Что тебе до них? Пусть бегут неуклюже, — сказал Аркадий.
— Пойдем, вина купим, — предложил Простофил.
— Не знаю, надо ли? — подумал Аркадий и услышал знакомый голос из магазина:
— Этого не может быть никогда!
— Вот приказ по Мосторгу, — ответил незнакомый голос. — Два пакета в одни руки.
— У меня две руки, а не одни руки, — поспорил Макар Евграфович.
— У каждого покупателя одни руки, — спорила продавщица, прячась за инструкцию, как за учебник правописания.
— Тогда выдайте мне два ботинка на одни ноги, — потребовал старик. — Или одни ботинки на две ноги.
— Прекратите хулиганство, пожилой человек, — потребовала продавщица. — У нас не обувной.
— Добрый вечер, Макар Евграфович, — сказал Аркадий. — Развлекаетесь?
— Ну что, вас можно поздравить? — спросил глубокий старик.
— Наоборот, — ответил Аркадий. — Я вот зашел, чтобы запить и закурить с горя.
— Провалились, — понял Макар Евграфович. — Не беда, через год поступите.
— Для меня один год — целая жизнь.
— Вам надо учиться терпению, — сказал старик. — Начните с конце вон той очереди за квасом…
Когда Аркадий пришел домой, то родители сказали: «У тебя девушка». Аркадий открыл дверь в свою комнату и увидел Победу на стуле.
— Ну? — спросила Победа.
— Да ничего, — ответил Аркадий.
— Ты подал на апелляцию?
— Там какой-то сговор бездельников: бумажку брать отказываются Их не победишь, им даже в лицо не заглянешь.
— А я весь день искала лужу, чтобы утопиться.
— Нашла?
— Целых три!
— Чего ж не утопилась?
— Да не получается: я плавать умею.
И осталась Победа жить у Аркадия при немом попустительстве родителей. Только такая полусемейная нелегальная жизнь плохо у них получалась. Во-первых, не было денег; во-вторых, Победа, сказавшись утопленницей, боялась высунуть нос на улицу и сутками откровенно скучала на кровати; в-третьих, Аркадий решил проверить, насколько действен его метод открывать забытый язык по уцелевшим корням, и засел из французского, испанского и итальянского стряпать латинский заново.
— Ну скажи хоть что-нибудь, — просила Победа.
— Ни черта не получается, — отзывался Аркадий. — То есть в данном случае общая картина угадывается, но в принципе: какой смысл открывать забытый язык, если не сохранилось записей? Зачем людям язык скифов, хазар, буртасов? Но надо еще подумать, почитать, может, и найдется смысл. В конце концов, займусь языком символов.
— Ты бы лучше мной занялся.
— Да ведь только что занимался.
— А мне уже скучно.
— Возьми книжку.