Первомост
Шрифт:
Сынок мой,
Пастушок мой,
Дитятко мое!
Кто же будет мне
За скотинушкой глядеть?
– И какая там скотина?
– вздохнул Положай.
– Ты же знаешь, Лепетунья, что ее у нас нет...
Но женщина и не слышала его, - ей нужно было выплакаться во что бы то ни стало перед самой собой, а не перед мужем и даже не перед этими двумя, из которых Немой все равно не слыхал, о чем она голосит, зато должен был знать ее материнское горе! И она продолжала голосить дальше, не слушая добродушного ворчанья Положая.
Когда кукушка будет куковать,
У нее я буду вопрошать:
"Не видала ль моего сыночка?"
Прости ж меня, дитя мое,
Что я не уберегла
Тут Лепетунья уставилась на Немого, но он прятал глаза, отводил взгляд, он должен был сообщить этой дорогой для него женщине утешительную весть потом, а сейчас не мог выдать себя в присутствии Шморгайлика. Лепетунья же поняла так, что Немому стыдно, никого она так не возненавидела бы теперь, как этого проклятого насильника, который взял ее когда-то и долгие годы держал в покорности, а теперь отплатил вот чем. Она затормошила Положая, вырывая его из дремы, закричала ему в лицо:
– Что же ты мешкаешь! Сын твой где? Что с ним сделал этот безъязыкий, почему не свернешь ему голову!
– Хватит, - нетерпеливо сказал Шморгайлик, - пойдешь с нами, Положай, а ты, баба, не кричи, ежели не хочешь...
Положай медленно встал и шагнул к тем двоим, но ведь Лепетунья не хотела отдавать еще и мужа, раз уж у нее отобрали, не спрашивая, сына. Она метнулась к Шморгайлику, сама не зная, что намеревается ему сделать, а тот выставил на нее свой острый локоть и только хотел было толкнуть женщину в грудь, как сам очутился на полу.
– Ты чего толкаешься?
– закричал он, вскакивая так быстро, как это мог делать только Шморгайлик, которого часто избивали, и подскочил к Положаю, потому что считал, что толкнул его именно он. Но он еще и не приблизился к Положаю, как снова полетел, теперь уже в другую сторону. На этот раз он не торопился вставать, а лежа косил глазами то в одну, то в другую сторону, увидел, что Положай стоит вместе с Лепетуньей, а к ним он не дошел, следовательно, не они его и толкали; кроме них в доме был только Немой, получалось, что это Немой с ним так недостойно обращается, но убеждаться в этом Шморгайлик не имел охоты, не решался также угрожать Немому, ведая о его диком нраве, поэтому просто затаил в себе чувство мести на будущее, тихо встал, отошел к двери и уже оттуда, с безопасного расстояния, мрачно сказал Положаю:
– Пойдешь с нами. А ты, баба, сиди на месте, покуда Воевода не велит!
Положай пошел наконец тоже к двери. Лепетунья, естественно, хотела следовать за ним, но тут Немой взял ее за руки, взял крепко, хотя и дрожал весь от скрываемого в себе, известного лишь ему, и вот так подержал Лепетунью, пока вышел Положай, и смотрел на нее как-то так необычно, что женщина затихла, успокоилась и даже согласилась мысленно с тем, что ей нужно оставаться дома и ждать Положая.
Немой догнал тех двоих уже в конце улицы, пошел рядом с Положаем, чтобы придать ему хоть чуточку бодрости. Из-за своей обособленности от мира он не знал о глубоко затаенной хитрости Положая, о хитрости, которую не могли раскусить даже люди, наделенные ушами для слушания и языком для выспрашивания. А Положаю как раз и пригодилась эта его хитрость, и он охотно пустил ее в дело, почти весело шагая рядом со Шморгайликом и обдумывая наперед, что он будет говорить Воеводе, ибо еще в хижине между ним и Немым произошел не замеченный никем обмен взглядами, из которого Положай смекнул, что Маркерий не пойман, следовательно, Лепетунья напрасно и голосила по нему; его же вызывают к Мостовику, чтобы выспросить, не знает ли он чего-нибудь о сыне, не прячет ли его где-нибудь. Так решил Положай, и решил почти правильно, если не принимать во внимание некоторых мелочей; собственно, и Шморгайлик с Немым убеждены были, что Воевода допросит Положая перед тем, как бросить его в поруб.
В Мостище уже все знали, что стряслось в
– Шьо? Маркерий к половчанке? Да на кой леший она ему сдалась, черная и костлявая?
Однако что ни говори, а стряслось, и стряслось такое, чего и не слыхивали никогда в Мостище, и говорили, что Воеводиха заперлась в своих таинственных покоях, отказывается от еды, заявляя, что готова и умереть вот так, если не поставят перед ней виновника. Мостовик тоже затаился угрожающе, за все дни не выехал со двора, отменил трапезы, не пускал во двор Мытника с женой, видать, из-за их родственных отношений с злоумышленником. Приближалась гроза, о которой даже и думать было страшно.
Но вот, вишь, возвратились из погони Стрижак с Немым и поймали ветра в поле. Теперь что же? А ничего - вот так думал Положай, медленно двигаясь следом за Шморгайликом. А тот ежеминутно оглядывался и нетерпеливо покрикивал:
– Живее!
– А куда торопиться?
– бормотал Положай.
– И зачем спешить, ежели человеку некуда спешить?
– Скорее!
– кричал Шморгайлик, дабы выразить свою власть над этим увальнем.
– Скорее, Воевода ждет!
– А ежели ждет, так и подождет, - обращаясь уже к Немому, спокойно промолвил Положай, не прибавляя ходу.
Он не мог спешить еще и по той причине, что хотел заблаговременно представить весь тот разговор, который должен был произойти между ним и Воеводой.
Мостовик, ясное дело, сразу же спросит, где Маркерий. Тут можно ответить всяко, скажем, стоял же парень на мосту и оттуда пропал. Как с моста в воду. А мост чей? Воеводский. Ну, так при чем же здесь отец с матерью? Или же можно запустить Воеводе еще и такое: дескать, может, Маркерий рванул после наук Стрижака в еще большие науки в киевские монастыри к монахам.
Однако Мостовик, видно, не даст поговорить вдоволь, а сразу же набросится с расспросами, не прячет ли Положай своего сына. Что ему ответит на это Положай? Не знает ни он, ни его жена, где сын и куда пропал, но известен им вельми его нрав. Парень у них такой, что стоит лишь пальцем к нему прикоснуться, прикрикнуть или слово не так сказать - и только его и видели, и дома не ночует, и может где-нибудь три дня блуждать, или коней пасти в плавнях, или с дядькой-пастухом будет пропадать где-нибудь, а ты ломай себе голову. Однажды мать на него накричала, так он на грушу взобрался на самую верхушку, да и спрятался там в ветвях и просидел до поздней ночи. А ночью на эту грушу сыч прилетел, чтобы пугать своими криками бедных людей. Только было хотел, проклятый, закричать по привычке, но увидел сидящего на груше, и крик у него застрял в горле. Придвинулся он ближе, чтобы рассмотреть, кто же там сидит. "Разве сыч такой глупый?" - спросит Воевода. "А разве ж я знаю?
– ответит ему Положай.
– Может, и глупый".