Первое имя
Шрифт:
Гена тренировался во дворе, и некоторое время Паня, стоя в калитке, наблюдал за упражнениями капитана сборной команды шестых классов. Дело шло неплохо. Раз за разом Гена пробивал футбольный мяч между двумя табуретками, разделенными расстоянием в метр, не больше. Удар требовался точный, так как на каждой табуретке стояла бутылка с водой.
— Фелистеев! — позвал Паня.
Гена увидел Паню, но ничем не выдал своего торжества. Он побежал к мячу, лежавшему на земле, неуловимо быстрым ударом послал его к табуреткам, а сам круто
Мяч пролетел между табуретками.
— Класс? — потребовал оценки Гена.
— Чисто… — признал Паня. — Надо поговорить, Фелистеев. Выйди на улицу…
Они сошлись у открытой калитки. Паня всем своим видом выражал полнейшее спокойствие; спокойным, даже равнодушным казался и Гена, прислонившийся к ограде. Глядя на мальчиков со стороны, никто не догадался бы, что они ведут важный и даже опасный разговор.
— Слушай, Фелистеев… — начал Паня. — Вчера Вадька Колмогоров сказал мне, что вы с ним пошли в спор на моего батьку и Степана, в заклад коллекции выставили…
— Значит, не побоялся?.. А я думал, что у него смелости не хватит… Прямо удивительно!
— Всё сказал… И то, как ловко ты его подловил, когда первый узнал, что мой батька берется учить Полукрюкова…
— Верно! — с вызовом в голосе согласился Гена. — Подловил вас, как вы меня с малахитом. Долг платежом красен! Получили, что заслужили… Ну, хватит размазывать. Скажи прямо: согласен ты мне дать на выбор семь любых камней и закончить спор? Ясно, что все равно вы проиграете… Не дашь семь камней, так я все три ящика заберу.
— Нет, Фелистеев, ни одного камня от меня не получишь, даже не надейся. Проиграется или не проиграется спор, все равно ничего тебе не дам.
— Ломаешь, значит, спор?
— Ломаю вот…
— Та-ак! — Лицо Гены стало бледнеть. — Знаешь, что за это полагается от честных людей?
— Знаю, да не боюсь, потому что спорить на стахановцев нельзя, это хуже менки. Вадька заспорил сдуру…
— Умным стал! — сквозь зубы процедил Гена. — Умным стал, когда увидел, что Степан вперед рванулся и что ваше дело плохо… Я тебя, Пестов, вижу насквозь, как стеклышко. Тебе нужно коллекцию зажать, потому что ты первый хвастун и жадюга на свете. А я… я тебя на чистую воду перед всей школой выведу!
Это был критический момент объяснения. Спокойствие уже изменяло Пане и Гене, они смотрели себе под ноги, глубоко засунув руки в карманы и с трудом переводя дыхание.
— Да!.. — пересилив себя, проговорил Паня. — Я был хвастуном и спор на людей придумал, а Вадька у меня научился. И вообще я виноват… А теперь я ведь не хвастаюсь? Так?.. И насчет того, что я жадюга я лучшие камни зажал… — Он сделал новое усилие и закончил: — Это тоже правда, я сознаюсь. Зажал камин, чтобы гордиться и тебя с твоей коллекцией просмеивать.
Удивленный этим признанием, Гена смотрел на него во все глаза.
— Только ничего такого больше не будет! — Паня поднял с земли сухую
— Постой, ты что хочешь сделать?
— Это тебя не касается.
Загораживая Пане дорогу, Гена сказал просительно:
— Пестов, делай как хочешь, а мне дай семь… ну, даже пять камней. Мне нужно… понимаешь, очень нужно!..
— Зачем?
— Не могу сказать. Дай, и мы честно разойдемся, слышишь?
— Нет, так честно разойтись нельзя… И Федька говорит, что это нечестно — тебе уступить. А так, как я сделаю, будет совсем правильно, по-пионерски.
— Федька о споре знает? — Гена покраснел и неловко усмехнулся.
— Прощай! — сказал Паня.
Теперь Гена уже не задерживал его.
Медленно, в раздумье вернулся он на свою тренировочную площадку, повел мяч, подпрыгнул и ударил. Мяч сбил табуретку, по земле покатилась бутылка, с бульканьем полилась вода. Быстро оглянувшись — не видел ли кто этой промашки, — Гена убрал табуретки в дровяник.
Прощание
Домой Паня пришел с намерением сейчас же рассказать все отцу. Кепка отца занимала обычное место на вешалке в передней, но рядом с нею висели две фуражки военного образца и пилотка, а из столовой доносились голоса. Значит, придется отложить разговор… Жаль!
Паня пошел в «ребячью» комнату, поклонившись по пути Степану Полукрюкову и еще двум молодым машинистам из второго карьера. Он хотел было взяться за книгу, но стал прислушиваться к разговору старших.
— А я, дорогие товарищи, смотрю на дело так… — сказал Григорий Васильевич. — Понятно, стахановец должен быть на ученье острым человеком. Это верно! Он должен каждый добрый пример на лету ловить, усваивать. Однако это только половина дела. Он еще должен свои недостатки подмечать, думать над ними. На днях сказал я Степану: «Ты зачем неполный ковш на погрузку потащил?» Сказал, да и забыл, а он смотри что: с карандашом прикинул, представил расчет — значит, дошел до самой сути дела… Расскажи, Степа.
— Да ведь простая штука… — начал Степан. — Зачерпнем ковш — он, бывает, заполнится всего на две трети. Мы все-таки его на разгрузку везем. Нам кажется, что если мы спешим, мотаемся, значит все в порядке и работа быстро идет. А подкинешь цифру — и совсем другая точка зрения получается…
Он прочитал свой расчет, и даже Паня, сложив в уме секунды, убедился, что дочерпывать ковш выгоднее, чем отгружать неполные ковши. Правда, выгода на добыче каждого ковша получалась небольшая — всего пять секунд, — но ведь надо учесть, сколько ковшей в смену дает экскаватор.