Первое горе
Шрифт:
— Кто приехал за Игнатом, мама? — продолжал допытываться Гриша.
— Отчего не сказать ему? — недовольным тоном заговорил отец. — Что это за вечная боязнь огорчить, повлиять на нервы? И выйдет какая-то мокрая курица, тряпка, а не человек…
— Боже мой, да говори сам! Разве я мешаю? — со слезами на глазах вскрикнула мама, подняла руки к вискам и вышла из-за стола.
— Вечные сцены! вечные сцены! — закричал ей вслед отец. — Твоего Игната везут в острог за кражу со взломом. Понимаешь? — сказал он жестко. Гриша побледнел. — Игната за кражу, а его жену Матрену за пособничество.
— А Польку? — спросил Гриша.
— А Польку… Ну, что ж Польку? Конечно, ее не в острог… Я уж не знаю, куда ее… Польку.
Гриша в упор глядел на отца, и глаза его делались блестящими и злыми. Он бледнел все сильней, но он боялся отца и сдерживался, насколько мог.
— Это за что же? — вызывающим тоном спросил он.
— Он украл, тебе говорят. Или все равно, что украл.
— Совсем не все равно!.. И сам же ты сказал, что купец мошенник.
— Ну, сказал.
— Так что же это? как же это? разве это можно?
Отец вдруг рассердился.
— Пожалуйста, пожалуйста, без историй! разбаловали так, что сил нет никаких.
Сдерживаясь, насколько мог, Гриша встал и вышел из комнаты. Но только он очутился за дверью, как гнев и обида на кого-то словно стиснули ему горло. Он побежал по коридору и выскочил на балкон. Его первой мыслью было повидать Игната, но ворота конюшни были заперты, и это означало, что Игната там нет. Гриша побежал в девичью. Там у стола сидела няня и пила чай, а напротив нее сидел какой-то незнакомый Грише мужчина в военной форме. Военный, манерно отставляя локоть, доставал из банки варенье и ел, запивая его чаем. Гриша сейчас же узнал нянину банку и понял, что няня угощает военного, но он был так занят неожиданной вестью об отъезде Игната, что не обратил внимания на присутствие няниного гостя.
— Няня, кто приехал за Игнатом? — дрожащим голосом спросил он.
Няня ответила не сразу.
— Да, отвезут теперь твоего голубчика; не будешь больше от няньки бегать.
— Кто приехал, няня?
— Теперь уж не отвертится… Кто приехал? да вот кто приехал.
Гриша понял не сразу. Тот, кто должен был везти Игната и Матрену в тюрьму, представлялся ему огромным, страшным и отвратительным на вид, а на него глядело загорелое, добродушное лицо военного и улыбалось не то смущенной, не то просто глупой улыбкой. Кроме него и няни, никого больше в комнате не было. Наконец, Гриша понял.
— Ты? — удивленно и недоверчиво спросил он, глядя в упор на военного.
— Я-с! — осклабляясь в широкую улыбку, ответил тот, видимо колеблясь, встать ли ему перед барчонком или продолжать сидеть.
— Ты? — еще раз повторил Гриша, и голос его как-то странно сорвался и зазвенел.
— Гришенька! да ты что? ты в уме ли? — крикнула няня.
Но мальчик уже не владел собой: в глазах у него помутилось, в голове странно зашумело.
— Ты… ты негодный!.. я тебя… я тебя расколочу! — взвизгнул он и бросился вперед. Но вдруг лицо его передернулось, углы рта задрожали, и он заплакал громко и жалобно, как плачут беспомощные, огорченные дети. Урядник смущенно смеялся и оглядывался по сторонам, разводя руками…
Гриша убежал
Ему нужна была сила, чтобы мстить, чтобы покорять всех этих жестоких и виноватых людей: судей, которые осудили Игната, урядника, который должен был увезти его; няню за то, что она угощала урядника вареньем, и даже отца… На отца Гриша негодовал за его видимое равнодушие к судьбе Игната. Он должен был заступиться, должен был прогнать урядника, а он оставался спокойным, читал свои газеты и даже сказал, что Игнат «все равно, что вор».
Гриша придумывал наказания и наслаждался.
«Ладно! — говорил он себе, думая о няне. — Эту я проберу: не буду с ней говорить и прощаться а обрежу себе палец. Пойдет кровь… ручьем… а я не дамся завязать. Пусть тогда кормит своим вареньем кого угодно!»
Гриша мечтал о мести и ковырял ногтем отставшую краску на железе. Вдруг он насторожился: ему послышался громкий говор отца и в ответ ему робкий голос Игната. Мигом он вскочил и выбежал в девичью. Среди комнаты, низко опустив голову, стояли Игнат и Матрена и переминались с ноги на ногу. Около Матрены, уткнувшись носом в сборки ее платья, стояла Полька, а мать глядела на нее сверху и на лице ее было больше тупого недоумения, чем страха и горя. Сзади них, из-за дверей, выглядывали любопытные лица дворни.
— Ну, ладно, — громко говорил Гришин отец, — теперь уж поздно и ничего не поделаешь. Насчет Польки не беспокойтесь. Худо ей не будет, а в животе и смерти один бог волен. Обещаемся ее беречь. С богом, Игнат! Что ж делать?!
Отец махнул рукой, как бы давая понять, что прощание кончено, но никто не трогался с места. Игнат молчал и тупо глядел себе в ноги.
— Да, мы обещаемся, — дрожащим голосом прибавила мама, протянув руку к Польке, но сейчас же опустила ее и отвернулась.
— Дела теперь уже не поправишь! — опять заговорил отец, видимо начинавший тяготиться немой сценой отчаяния этих людей. — Уж надо как-нибудь… Срок не так велик.
Матрена тихо отстранила Польку, сделала шаг вперед и молча повалилась барыне в ноги, касаясь лбом пола.
— Матрена! — вскрикнула та, и слезы сразу брызнули у нее из глаз. — Не кланяйся мне, Матрена! Поверь ты мне: я уберегу твою девочку. Я тебе клянусь… Не кланяйся в ноги!
Она наклонилась, дотронулась дрожащей рукой до плеча Матрены и сама опустилась на пол рядом с ней.
— Надо терпеть… всем надо терпеть! — торопливо шептала она. — Всем надо…
— Ну, довольно, довольно! — не скрывая своего нетерпения, заговорил отец. — Я очень огорчен. Я был доволен тобой, Игнат. Отбудешь срок, приходи опять. Возьму. И не беспокойся за дочь. С богом теперь!