Первая жена

Агурбаш Ольга

И получается вроде бы все наоборот: настоящая жизнь – это письма, это то, что подчас таится между строк, это именно то жгучее, острое, живое, настоящее, ради чего эти двое существуют. А реальная их жизнь – лишь только антураж к основному действу.

Вот, собственно, и весь сюжет. Спектакль, что называется, с открытым финалом. То есть финала еще и нет вроде бы… Начинается безоблачной идиллией, которая царит в семейной жизни женщины: она, муж, двое детей-подростков со свойственными им максимализмом, проблемами роста и самоутверждения. Но по большому счету – все в рамках нормы, ничего критичного. Со стороны, если не вглядываться в суть вещей, то и вовсе все выглядит почти идеально.

У другого героя пьесы – мужчины –

есть жена и взрослая дочь, которая запуталась меж двух молодых людей. А он – отец – всячески пытается ее вразумить и направить, но что-то не очень преуспевает в этом. А дочь, забеременев от одного, принимает решение выйти замуж за другого…

И тянется обычная череда жизненных событий: нюансы детско-родительских отношений, мелкие перепалки с супругами, работа, отдых, встречи с друзьями, заболевания, гостям и прочим составляющие жизнедеятельности любой семьи…

Письмам же поначалу уделяется совсем небольшая роль. И лишь по ходу пьесы содержание посланий выходит на первый план, чтобы в финале заполонить собой все пространство. Пронзительный, трепетный, щемящий поток любви… Притом что слово «любовь» не прозвучит в спектакле ни разу. И слова «скучаю» и «хочу тебя» тоже не прозвучат…

Андрей Григорьевич очень волновался за Майю, за ход всего спектакля. Все-таки первая главная роль новой актрисы. В партнеры он подобрал ей опытного актера и по его поводу не переживал. А вот за Майю – очень! И особенно из-за того, что на репетициях она часто срывалась на слезы. Настолько входила в роль, что не выдерживала эмоционального напряжения. А режиссер считал, что, если во время репетиционного процесса актер столь максимально вовлекается в жизнь персонажа, то на самом спектакле может перегореть и не показать того уровня накала и трепета, который нужен. Майя соглашалась с ним, но не всегда могла оставаться спокойной. Слезы душили, голос сипел от плохо сдерживаемого напряжения, и гораздо больше сил у нее уходило на то, чтобы не заплакать, чем на отработку диалогов. В конце концов Андрей Григорьевич махнул рукой и разрешил ей плакать. Тем более, как про себя рассудил он, роль ее слез-то как раз и не предполагала. Так что лучше уж пусть выплачется на репетиции, чем ее прорвет на спектакле. Хотя опять же… Опять же… Эти бесконечные творческие изыскания: а как лучше – так или эдак? А как реалистичнее – плакать или нет? А что сильнее по душевному напору – показывать эмоции или не стоит?

– Так, Майечка, хорошо! Вы меня убедили. Не сдерживайте себя! У вас получается очень органично, – говорил он на репетициях.

Еще надо сказать, что большая роль в спектакле уделялась свету: в начале спектакля – ярко-белый, абсолютно безупречный, символизирующий чистоту и безмятежность. Притом не обжигающий, а именно безоблачно-теплый, доведенный до небывалой яркости и белизны. Потом будут и сумерки, и полумрак, и ночные сцены с одиноко-тусклой настольной лампой.

А в конце… В конце обычный дневной свет, привычные слова, какие-то обыденные и даже, казалось бы, банальные… Но за всей этой кажущейся привычностью и простотой – такая тоска, такой затаенный крик недолюбленной души, что невозможно даже представить, чем такое закончится. А оно и кончается ничем. Ничем и всем одновременно. Никто ничего не меняет в своей жизни: как жили эти двое, так и продолжают. Как ждали писем, так и ждут. Как любили исподволь, скрытно, полузаконно, так и любят. Чем закончить? Вроде бы и развития событий особого нет, а так цепляет за душу, что стоит ком в горле: ни проглотить его, ни выплакать.

Да и музыка тоже… Как отдельное действующее лицо. На протяжении всего действа французский шансонье хриплым, низким голосом даже не поет… То ли молится, то ли рыдает… Рвет душу, одним словом. И себе, и слушателям…

Не занятые в спектакле актеры, присутствующие на репетициях, уходили потрясенные, хотя сами не в силах были

понять, а что же такого уж особенного происходит на сцене? Почему так щемит загрудинное пространство, почему грусть не отпускает потом долго-долго? А просто на сцене показывали любовь. Только и всего.

Майя предложила Андрею Григорьевичу включить в спектакль пару своих стихотворений, которые героиня пишет своему мужчине. Режиссер обещал подумать: и так спектакль получается сильный. Стоит ли перегружать его поэзией? Думал, сомневался и все-таки согласился. Придумал так: на излете спектакля, в финале, когда уже действие закончено, звучат стихи. Уже и свет в зале медленно зажигается, уже и все действующие лица произнесли заключительные слова, а главный герой, хватаясь за голову и глотая слезы, перечитывает поэтические строки, присланные ему любимой женщиной.

Ты был со мной. Неважно сколько,

Уже не помню,

Но ты был.

Сказать, что без тебя мне больно?

Сказать: не верю, что забыл.

К чему слова? Пустые звуки!

Скажи, ты тоже плохо спишь?

Скажи: тебе знакомы муки

Истосковавшейся души?

Увидеться? Опять обняться?

Прижаться, будто навсегда?

И прошептать: «Прошу, останься!»

Нет, невозможно, господа!

Уж лучше так, как есть…

Так надо…

Не изломав ничьей судьбы,

Потоки писем, как отрада

Предавшего свои мечты…

И на последних словах звучит музыка, и актеры выходят на поклон все под того же хриплого шансонье. А главный герой еще не может выйти из роли, и ошеломленный зал недоумевает: неужели это финал? Неужели?

По поводу «выйти из роли» у Майи были собственные наблюдения. Однажды она была на спектакле в одном из лучших столичных театров. Давали классику. Чехова. Актеры, декорации, костюмы – все бесподобно, все высшего качества. И вот один из актеров, когда роль была уже сыграна, а театральное действо закончено, никак не мог выйти на поклон. Он вроде бы и стоял на авансцене. Он, казалось, был вполне адекватен. Но он был еще там, в той роли, в которую вошел настолько глубоко, что даже аплодисменты не могли его вывести из образа. Он недоумевал, потерянно сжимал плечи и стоял отстраненно и чуть потерянно позади основной массы артистов, которые, взявшись за руки, как это принято на поклонах, шли к краю сцены. Майя наблюдала за ним с восхищением, трепетом и глубочайшим потрясением. Мало того что это был известнейший актер. Это был один из истинно почитаемых ею актеров, любимый и уважаемый. В какой-то момент он усилием воли поднял руку к лицу и сделал движение сверху вниз, как будто смывая, стирая с себя личину сценического персонажа. И только после этого, чуть удивленно оглянувшись, он включился в общее движение.

Это настолько глубоко запечатлилось в ее сознании, что она игру именно такого высокого накала и считала с тех пор истинной.

Нечто подобное ей хотелось бы видеть и в новом спектакле. Ей хотелось не играть, не изображать, а прожить, прочувствовать, пропереживать всю ту гамму ощущений, которые должны бы чувствовать герои.

Генеральная репетиция прошла хорошо. Майя смогла сдержаться и нигде не заплакала по ходу роли, хотя режиссер и разрешил ей. А может, именно потому и не заплакала, что разрешил. Это неважно. Андрей Григорьевич остался доволен.

Премьера была назначена через неделю. Майя кинулась обзванивать всех знакомых. Но оказалось, что приглашать ей особо-то и некого. Семья Марины, Виталик, если будет в Москве, да девочки с работы. Ну еще дочь со своим Васей. Хотя Вася вряд ли оторвется от телевизора ради театра.

Позвонила Сане. Тот удивился:

– Ты что, в артистки записалась? Очень интересно!

– Сашь, а ты не ехидничай! Я тебя приглашаю от души! Сочтешь нужным, приходи! Нет, твое дело! Можешь с супругой прийти.