Первая любовь

Коковин Евгений Степанович

Но что означает «грубый матрос»?.. Мой отец тоже был матросом. Разве он не мог быть мыслящим наблю­дателем?!

В моей душе возникало чувство протеста против это­го неизвестного мне путешественника, который, видимо, только себя и еще некоторых «избранных» считал «мыс­лящими наблюдателями». Я не совсем понимал также, что означает и «утро мироздания». Спросил об этом Костю. Он объяснял долго и путано и наконец запутал­ся совсем.

– Утро это значит утро, начало дня… А вот миро­здание – это значит мировое здание, наверное, самый

большой в мире дом… Понимаешь?..

– Понимаю, что ты ничего в этом не понимаешь, – сказал я. – Какое же может быть утро у большого до­ма? У всех домов утро одинаковое.

– А вот пойдем спросим у Николая Ивановича, – упорствовал Костя, хотя и чувствовал, что не совсем уверен в своих объяснениях.

Пошли к Николаю Ивановичу, взяв с собой книгу.

– Мироздание – это вселенная, весь мир, – объяс­нил нам старший механик. – А под словом «утро» здесь надо понимать начало.

– Вот видишь, – торжествующе заявил Костя. – Я же говорил: начало дня, это значит утро…

– Новая Земля показалась этому путешественнику слишком пустынной, необитаемой, – продолжал Нико­лай Иванович. – Потому он и сравнивает новоземельскую природу с зарождением жизни на Земле.

– А ты спорил еще! – сказал Костя, когда мы вы­шли из каюты старшего механика. – Ну, кто был прав?

– Ты был прав, – усмехнулся я. – «Мировое зда­ние, самый большой дом в мире!» Эх ты, профессор! Поедем-ка лучше на берег да посмотрим это «утро ми­роздания»! Сейчас уже якоря отдадут.

Вначале Костя, судя по его лицу, хотел рассердить­ся, но потом улыбнулся.

– Не будем спорить.

Он взял меня под руку, и мы с ним поднялись на па­лубу.

– Где вы были? – спросил встретивший нас Илько. – Я вас ищу, ищу.

– Ну как, Илько, похожа Новая Земля на вашу тундру?

– Нет, совсем, совсем не похожа. У нас Печора не такая. И тундра у нас совсем не такая, как эта земля. Высокая земля. И где тут ягель? Одни камни. Плохо тут.

– Ты вроде этого путешественника, который книж­ку написал, – смеясь сказал я. – «Плохо». Да ты ведь еще ничего не видел. А что, разве у вас в тундре паль­мы растут?

– Нет, у нас нету пальмы. У нас есть ягель. А без ягеля оленям нечего будет есть, и они помрут. Плохо!

– Вот лучше поедем на берег да посмотрим Новую Землю. Тогда и говорить будем.

Загрохотал брашпиль, и якорь стремительно понесся в воду.

…И вот мы впервые ступили на Новую Землю. Но какая это земля! Голые скалы, глинистый сланец. Кам­ни, камни… Неужели здесь нет даже травки?

Нет, оказывается, здесь есть мох и трава, правда, тощая и растет клочками. Но на одном из склонов, об­ращенных к солнцу, мы увидели даже цветы. Это были мелкие незабудки, бледно-желтые лютики, ромашки, ко­локольчики и камнеломки.

Мы даже видели березу и иву. Но назвать деревьями эти тоненькие стебельки трудно. Право, какое это дере­во, если оно своими стебельками стелется по земле и их нужно разыскивать, разгребая мох?!..

На

Новой Земле много птиц, и хорошему охотнику здесь раздолье. Были бы мы охотниками! Гуси, лебеди, утки, гаги, пух которых очень ценится, и многие другие – настоящее птичье царство! Как нам рассказыва­ли, здесь, на птичьих базарах, собирается около мил­лиона птиц.

…На Новой Земле пеня ожидало горькое разочаро­вание. Я ехал сюда с затаенной надеждой узнать хотя бы что-нибудь об «Ольге» и о своем отце.

Но новоземельцы – и ненцы и русские – ничего не знали и не слышали о судьбе команды «Ольги». Они даже не помнили такого судна. Ведь это было давно – десять лет назад. Сколько воды утекло за это время и сколько произошло событий! А может быть, «Ольга» и не заходила в Белушью губу… Может быть, у них было мало провизии и топлива, и, чтобы не задерживаться, начальник экспедиции решил идти вперед, на север…

Костя и Илько хорошо понимали меня. Я знал об этом. Тяжело остаться без отца! Костя помнил, как я вместе с ним мучился, ожидая вести об его отце в тя­желые дни интервенции. Костя оказался счастливцем. Перенесший все ужасы архангельской тюрьмы, каторги на Мудьюге, отец Кости все таки остался жив и вернул­ся. Погиб в полярном безмолвии мой отец. Умер от тя­желой болезни олений пастух – отец Илько. Белогвар­дейцы расстреляли отца Оли Лукиной.

Мои друзья понимали, почему я был так печален. Вместе со мной ходили по становищу и расспрашивали местных жителей об «Ольге». Но эти поиски и расспро­сы остались безуспешными.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

НИКОЛАЙ ГРИСЮК

Погода стояла штормовая, и «Октябрь» задержался с отходом.

Однажды Илько вернулся с берега возбужденный. Я только что сменился с вахты.

– Нашел! – закричал он, увидев меня. – Нашел «Ольгу»!

– Какую «Ольгу»?.. Где ты чего нашел?..

– Да нет, не «Ольгу», а человека одного с «Ольги» нашел.

– Где? Ты не выдумываешь, Илько?

Мне хотелось верить, но я не верил. Я хотел быть счастливым и боялся, что мое счастье сейчас же рассе­ется.

– Да, да, да, – торопливо говорил Илько. – Только не нашел, а узнал о нем. Здесь есть человек из команды «Ольги». Я был у уполномоченного, и этот уполно­моченный мне говорил, что есть такой человек.

Я все еще не верил в то, что говорил Илько.

– Какой уполномоченный? Где тот человек?..

– Уполномоченный, который пушнину принимает, – объяснял Илько. – А где тот человек, так уполномо­ченный и сам сейчас не знает. В Белушьей он не живет. Живет где-то далеко, охотится и сюда приезжает.

– А когда он приедет?

– Не знаю, и уполномоченный не знает.

– А может быть, уполномоченный перепутал что-нибудь, – сказал я с тревогой.

– Не знаю, только зачем ему перепутывать.

– А уполномоченный не сказал, как зовут того че­ловека?