Перстень старой колдуньи
Шрифт:
Вдруг из её сумочки выпали две глиняные фигурки. Упали на пол с глухимрезким стуком. Левшин поднял их и, поднеся к лампе, стал разглядывать.
Одна изображала лилию с полу раскрывшимися изогнутыми лепестками. Точная мастерски выполненная лепка выдавала руку почти законченного мастера. Лилия тянулась к небу, к солнышку, словно хотела о чем-то поговорить с ним. Искусствовед мог быдобавить, что работа эта выполнена под влиянием стиля модерн.
Другая была фигуркой человека. Растопырив непомерно длинные руки, точно намереваясь что-то сцапать, заграбастать, схватить, клонилась книзу жутковатая человеческая фигурка. Женская
– Н-да-а-а, - протянул Левшин.
– Ну, понятно: первая работа твоя. А вторая чья? Подруги? Или какого приятеля?
– Она... тоже моя!
– выпалила с вызовом Женя и выхватила обе фигурки у него из рук.
Сделала она это так порывисто, что одна из них - лилия - упала и разлетелась на мелкие кусочки.
И тут Никита заметил, что перстень у неё на пальце начал тускло светиться. Он весь день наблюдал за камнем, но тот не подавал никаких признаков жизни.Никитапоймал себя на мысли, что думает об этом злосчастном перстне как о живом существе...
– Но тогда... тогда по-моему тебе стоит как следует в себе разобраться. Подумать зачем ты лепишь эти фигурки и что хочешь этим людям сказать? Ведь любая работа, поделка любая - в них, как в зеркале, душа того, кто их сделал. Вот и помозгуй на досуге, какая твоя душа. Чем она дышит? Художник - он вперед с собой поработать должен - и без жалости к себе, без соплей... а уж букеты, да банкеты - потом!
Левский сказал это сухо, жестко, - Никита даже не ожидал от их гостеприимного хозяина подобного тона по отношению к совсем юной гостье.
– Но, Нил Алексеевич...
– попытался он заступиться за Женю.
– Может быть, эта фигурка, которая вам не понравилась... а я вижу, что вот эта вам не понравилась, - указал он на скрюченную бабу.
– может она у Жени просто не получилась? Всяко бывает - она же только начинает, нигде не училась и вообще...
– Видишь ли, Никита, - продолжал Левшин, немного смягчившись, - они обе - фигурки эти - сделаны, если и не с мастерством, то с хорошим чувством материала. Тот, кто сделал их - Женя - обладает природным чувством формы. А это для керамиста решает все! Остается освоить тонкости: какие пропорции соблюдать для приготовлении глины, какие нужны для глазури, какая температурадля обжига, какой цвет получается при соблюдении тех или этих условий...Это все мастер осваивает со временем. Керамисту нужны: темперамент, смелость, чутье и, главное, чувство формы. И вот этим главным качеством подруга твоя наделена в большой мере.
– Я тебя не хвалю!
– обратился он к Жене.
– Это все тебе дал Господь Бог. Только вот как ты сумеешь этим распорядиться? Пойми, что художник в ответе: какими творениями он населяет мир. И что за голуби полетят из его мастерской - со злой или с благой вестью... Наша жизнь и без того черной краской сверх меры замазана! Так помоги нам вздохнуть, улыбнуться... подышать спокойно возле вещиц твоих...
Он взял папиросу, подошел к раскрытой форточке и стоял там молча курил и глядел за окно - в ночь. Потом погасил окурок и вернулся к свом притихшим гостям. У них было такое чувство, будто Левшин ощутил
– Дело даже не в том, что ты слепила эту уродицу!
– продолжал он, уже чуть поспокойнее.
– И слепила мастерски, поверь мне! Важно то, что ты к ней относишься... как бы это сказать... слово не могу подобрать. А! Словно она часть тебя. Вот! Ты сделала автопортрет. Я не прав?
– Может быть...
– Женя отвернулась.
– Да, вы, наверное, правы.
– И такой ты себе нравишься?
– Что вы меня все мучаете!
– не выдержала девчонка.
– С самого утра меня все спрашивают, да допрашивают... не могу больше. Оставьте вы меня все в покое!
Она одним ловким движением зашвырнула фигурку в раскрытую форточку. И принялась судорожно запихивать свои немногочисленные вещички в сумку. Кое-как напялила куртку, про шарф позабыла, шапку в сердцах швырнула поверх вещей... Не могла же она в такой обстановке спокойненько надевать её, стоя перед зеркалом, а нелепо выглядетьсо сбившейся набекрень шапкой Евгения не хотела... Не такая она была девочка! В ней просыпалась настоящая женщина, которая пусть лучше промерзнет до костей, чем будет выглядеть пугалом огородным...
Она было хотела выскочить на улицу не попрощавшись, но в последнюю минуту обернулась на пороге и попыталась изобразить на своем лице подобие улыбки.
– До свидания, Нил Алексеевич. И... спасибо вам. Спасибо за все! Не вспоминайте меня... плохо.
Дверь хлопнула, стылый морозный воздух вздохнул у дверей... Никита как сидел на своем стуле, так и не смог подняться. Он сейчас что-либо плохо соображал.
– Ну? Чего сидишь?
– неожиданно тепло улыбнулся ему Левшин.
– Догоняй свою подругу. Ты, что, одну её в ночь отпустишь?
Никита стремглав вскочил, в одну минуту собрался, запихнул в карман дубленки Женькин шарф, подхватил тяжеленную печь подмышку, бросил... и кинулся на шею к Нилу Алексеевичу.
Рыдания помимо воли рвались из горла.
– Ну что, брат? Любовь - это дело такое... Придется помучиться! Но она, брат, того стоит, ты уж поверь мне, старику...
Левшин закашлялся, закурил, легонько прихлопнул парня по плечу и подтолкнул к порогу.
– Приезжайте, когда все у вас утрясется!
– крикнул он, высовываясь на улицу вдогонку Никите, со всех ног догонявшему свою беглянку.
– Все у вас будет хорошо, мальчик, слышишь? Хорошо-о-о-о...
Его крик истаял во тьме Рождественской ночи. Где-то вдали послышался слабый, глухой удар колокола.
Глава 14
ШЛЮЗ
Никита догнал Женю у ручейка в самой глубине крутого овражка. Она запыхалась, волосы рассыпались по плечам, щеки пылали, а в глазах светилось упрямство.
– Женька, погоди... Ну, куда ты, глупая!
Он нагнал её и, с силой ухватив за плечи, развернул лицом к себе.
– Ты ж замерзнешь без шапки. На-ка, надень.
Кит бросил в снег свой неподъемный груз - печку для обжига - и осторожно, чтобы не вызвать очередного приступа ярости, достал из кармана шарф, плотно укутал им её шею, потом вынул из её сумки шапку и аккуратно, бережно надел ей на голову. Та стояла покорно, не сопротивлялась. А когда он так же тихонько и заботливо вдел её измерзшиеся ладони в рукавички, лежавшие тут же - в сумочке, прежде надышав на них горячим своим дыханием, она... расплакалась.