Перстень Лёвеншёльдов
Шрифт:
Подойдя к окну, она отворила его, не препятствуя холодному влажному вечернему ветру продувать насквозь свое бедное слабое тело.
Для нее не составило большого труда навлечь на себя смерть. Если бы болезнь началась снова, смерть была бы неизбежна. Так оно и случилось.
Никто, кроме меня, Элисабет, не знает, что она искала смерти. Я нашла ее у окна. Я слышала ее лихорадочный бред. Ей было по душе, что я сижу рядом с ней в последние дни ее жизни.
Я видела, как она умирает, я видела, как однажды вечером она простирала руки к пылающему западному краю неба и умерла, улыбаясь. Казалось, она увидела, как кто-то выступает из яркого зарева заката и идет ей навстречу. И я должна была передать последний ее привет тому, кого она любила. Я должна была выпросить у него прощение ей за то, что она не могла стать его женой. Добрый король не допустил такого.
Но я не посмела сказать этому человеку, что он убил ее. Не посмела возложить бремя подобной
Графиня Элисабет уже давно перестала ласкать голубые цветочки. И вот она встает, а букетик падает на пол.
– Анна, ты все еще дразнишь меня. Ты говоришь, что это старая история и что человек этот давно умер. Я-то знаю. С тех пор как умерла Эбба Дона, не прошло и пяти лет. А ты вдобавок говоришь, что сама была очевидицей всей этой истории. Ты ведь совсем не старая. Ну а теперь скажи мне, кто этот человек!
Анна Шернхёк начинает хохотать.
– Тебе ведь хотелось услышать любовную историю. Ну вот, ты и получила историю любви, которая стоила тебе и слез, и волнений.
– Ты хочешь сказать, что солгала?
– Да! Все это не что иное, как вымысел и ложь!
– А ты – злая, Анна!
– Возможно. И вообще, должна сказать, я не очень-то счастливая.
– Однако же дамы проснулись, а мужчины входят в гостиную. Пойдем же туда!
На пороге голубого кабинета Анну останавливает Йёста Берлинг, который разыскивает молодых дам.
– Немного терпения, – смеясь, говорит он. – Я отниму у вас всего десять минут, но вам придется выслушать стихи.
И он рассказывает, что этой ночью ему так живо, как никогда раньше, приснилось, будто он написал стихи. И тогда он, Йёста, которого молва называла поэтом, хотя он до сих пор совершенно незаслуженно носил это имя, поднялся среди ночи и не то во сне, не то наяву начал писать. Это была целая поэма, которую он нашел утром на своем письменном столе. Никогда раньше он не поверил бы, что способен на такое. Пусть теперь дамы послушают.
И он читает:
В ночи зажглась луна. Был неги полон сад.Мерцание небес иссиня-ясныхВеранду залило сквозь заросли плюща,И в чашечки дрожащих лилий красныхСтекало золото по острию луча.Мы вместе на крыльце сидели – стар и млад,В молчании на сумрачных ступенях,И лишь сердца у нас сливались в песнопеньях,И хором наших чувств ночной был полон сад.Струился аромат пьянящий резеды,Под лунною росой трава блестела,И тени к ней рвались из спутанных ветвей.Не так ли рвется дух из клетки телаВ пространство горнее, где небеса светлей,В тот недоступный край, где даже и звездыСредь ясной синевы уже не видеть взору?Кто пылких чувств прилив сдержать бы смог в ту пору,Среди игры теней и сладкой резеды?У розы облетел последний лепесток,Упал в безверии на черные ступени.Вот так, казалось нам, и мы уйдем, как он,Как лист по осени, без жалобы, без пени,Земного воздуха прощальный слыша звон.Как тщимся мы свой отдалить итог,Все к жизни лепимся и все же смерть обрящем.Смиримся же с судьбой, как в воздухе звенящем,Смирившись, падает последний лепесток.И мышь летучая поблизости от насПлеснула крыльями и в лунном скрылась свете.И сердце как огнем вопрос обжег,Что вечно мучает, взыскуя об ответе,Что, как страданье, стар и, словно боль, жесток:Куда уходим мы, когда настанет час?Чужой души возможно ли блужданьяОтсюда видеть нам, как в этот миг молчанья —Тварь, проскользнувшую поблизости от нас?И, шелковых волос ко мне склонив волну,«Не верь, – любимая мне прошептала с болью, —Что дальние края по смерти душу ждут.Вот я, когда умру, я не прощусь с тобою,Не улетит душа в далекую страну,В17
Перевод Д. Закса.
– Йёста, – шутливо произносит Анна, меж тем как горло ее готово сжаться от страха, – о тебе говорят, что ты пережил намного больше поэм, чем сочинили иные, те, которые всю свою жизнь только этим и занимались. Но знаешь, тебе лучше сочинять по-своему, то, что тебе более привычно. А это всего лишь плод ночной бессонницы, правда?
– Ты не очень-то снисходительна ко мне.
– Прийти и читать стихи про смерть и несчастье! Как тебе не стыдно?!
Йёста уже не слушает ее, его взгляд устремлен на молодую графиню. Та сидит совершенно окаменевшая и неподвижная, словно статуя. Ему кажется, что она вот-вот лишится чувств.
Но с ее уст с невероятным трудом срывается лишь одно-единственное слово:
– Уходите!
– Кто должен уйти? Это я должен уйти?
– Пусть уйдет пастор, – запинаясь, еле выговаривает она.
– Элисабет, замолчи!
– Пусть спившийся пастор оставит мой дом!
– Анна, Анна, – спрашивает Йёста, – что она имеет в виду?
– Тебе лучше уйти, Йёста!
– Почему я должен уйти? Что все это значит?
– Анна, – произносит графиня Элисабет, – скажи ему, скажи ему!..
– Нет, графиня, скажите ему сами!
Стискивая зубы, графиня преодолевает волнение.
– Господин Берлинг, – говорит она, подойдя к нему, – вы обладаете удивительной способностью заставлять людей забывать, кто вы такой. Недавно я услышала рассказ о смерти Эббы Доны. Известие, что она любит недостойного, убило ее. Ваша поэма дала мне понять, что этот недостойный – вы. Я не могу лишь понять, как это человек с таким прошлым, как у вас, может показываться в обществе порядочной женщины. Я не могу этого понять, господин Йёста. Теперь я изъясняюсь достаточно ясно?
– Да, графиня. В свою защиту я хочу сказать лишь одно. Я всегда был убежден в том, что вам обо мне все известно. Я никогда ничего не пытался скрывать, но ведь не очень-то весело кричать на всех перекрестках о самых горьких бедах своей жизни, тем более – самому.
Он уходит.
В этот миг графиня Элисабет наступает своей узенькой ножкой на букетик голубых звездочек.
– Ты сделала то, чего я хотела, – сурово говорит Анна Шернхёк графине. – Но теперь конец нашей дружбе. Не думай, что я могу простить твою жестокость к нему: ты выгнала его, ты презрительно насмехалась над ним, ты оскорбила его! А я, я бы пошла за ним в темницу, на позорную скамью, если бы это было нужно! Я, именно я буду стеречь и охранять его! Ты поступила так, как я хотела, но я никогда не прощу тебе этого.
– Но Анна, Анна!..
– Думаешь, я рассказала тебе эту историю с легким сердцем? Разве при этом я не вырывала – кусок за куском – сердце из своей груди?
– Зачем же ты тогда это сделала?
– Зачем? Затем, что я не хочу – да, не хочу, чтобы он сделался любовником замужней женщины…
Глава тринадцатая
Мамзель Мари
Тише, ради бога, тише!
Что-то жужжит над моей головой. Это, верно, летает шмель. Прошу вас, не шевелитесь! Вы чувствуете это сладостное благоухание? Клянусь вам, это полынь и лаванда, черемуха, сирень и нарциссы. Как прекрасно вдыхать подобный аромат серым осенним вечером в самом центре города! Стоит мне представить себе этот маленький благословенный клочок земли, как тут же слышу жужжание, вдыхаю аромат, и я, сама не знаю как, оказываюсь в маленьком садике, полном цветов, окруженном живой изгородью из бирючины. В углу сада стоят сиреневые беседки с узенькими скамеечками, а вокруг цветников в форме сердец и звездочек проложены узенькие дорожки, усыпанные морским песком. С трех сторон сада стоит лес. Вплотную к нему подступают и одичавшая черемуха, и рябины, усеянные красивыми цветами, их аромат смешивается с запахом сирени. За ними в несколько рядов стоят березы, а дальше начинается ельник, настоящий лес, молчаливый, темный, мохнатый и колючий.