Перстень Иуды
Шрифт:
Но Иегуде не удавалось переложить вину на хамсин, да он и не пытался это сделать. В безысходной тоске бывший казначей бродил по крутым узким улочкам, терзаясь болью, разрывающей мятущуюся душу. Дымка заволокла окрестные горы, но, возможно, их силуэты размывали и едкие слезы. Сгущалась багровая мгла, выпадала кровавым дождем, и он даже не понимал, что это хамсин принес красную пыль из Сахары.
В глазах мелькали тусклые шлемы воинов, ворвавшихся в Гефсиманский сад, блики чадящих факелов, небритая щека Иисуса, которую он поцеловал в последний раз, крики черни и колья в грязных руках… Ученики разбежались, как трусливые собаки,
Он видел, как ночью солдаты били Христа в караульне, ужасался и ждал: они вот-вот поймут, что истязают самого лучшего из людей, преклонят колени и с извинениями отпустят, но вместо этого на Иисуса надели терновый венок, и струйки крови расцветили его измученное чело. Он шел за Учителем, когда его, избитого и окровавленного, выволокли из караульни и вели сквозь неприязненно молчаливую толпу. Он видел суд Пилата, с ужасом слышал крики толпы: «Смерть ему! Распни его! Распни!» – но не понимал, что происходит и за что требуют предать Иисуса мучительной смерти. Разве тот не учил этих людей, не исцелял их, не оживлял их родственников, не кормил досыта пятью хлебами?! Он был рядом с Христом на Голгофе, слышал глухой стук большого, бесчеловечного молотка, видел его последние страдания и глумливую табличку: «Царь Иудейский»…
И вот он зачем-то пришел в Верхний город, сжимая за пазухой в стиснутой судорогой руке кошель с тридцатью шекелями, вышел на площадь у стены дворца царя Ирода и шел вдоль лавок, где ремесленники продают ковры и одежду, пекут лепешки, жарят на углях мясо и кукурузу… Но от аппетитных запахов его тошнит, приходится делать усилие, чтобы не вырвало…
Незнамо как Иегуда наткнулся на лавку ювелира. У того худое демоническое лицо, черный хитон, черная шапочка, один глаз закрыт черной повязкой. Он манит бывшего казначея костлявым пальцем с длинным ногтем и неожиданно говорит ему:
– Не жалей, что сделал. Жалость – от слабости. Ты стал богатым – радуйся! За деньги можно купить все. Дай мне серебро, я сделаю то, что успокоит твою совесть!
Иегуда безразлично протягивает кошель. Ему все равно. Он даже не задумывается, откуда этот человек его знает и как рассмотрел серебро под толстой пропотевшей хламидой.
Костлявые пальцы отбирают два шекеля.
– Один – на материал, второй – за работу, – поясняет демонический ювелир.
Забирая кошель, Иегуда касается темной и худой руки ювелира. Она так горяча, что он обжигается. Иуде кажется, что тот на кого-то похож, но не может сообразить на кого.
И снова он бродит по окутанным мглистыми сумерками улицам, привлекая внимание ночной стражи. Осветив факелом изнуренное лицо, стражники раздвигают копья и беспрепятственно пропускают запоздавшего прохожего, который сам не знает куда и зачем идет. Ему кажется, они узнают предателя, а ведь любой предатель – благо для власть предержащих… Но как они распознают его? Неужели проступила на челе каинова печать?! И можно ли жить дальше с такой отметиной? И с тем, что он сделал, что видел и слышал?!
Иегуда забрел в какой-то сад, то и дело спотыкаясь о камни, выбрал подходящее дерево, распустил опоясывающую хламиду веревку, привязал к ветке, сделал на другом конце петлю, накинул на шею и
Обморок перешел в тяжелый сон, который был не лучше беспамятства и немногим лучше смерти. Когда Иегуда вынырнул из мутного забытья, солнце уже стояло довольно высоко, и два мальчика, держась в отдалении, с опаской рассматривали спящего в их саду незнакомца. Увидев, что он проснулся, дети испуганно убежали.
«Бог не принял мою черную душу, – с горечью подумал он и, осмотревшись, поднял с земли звякнувший кошель. – Надо избавиться от этих проклятых денег!»
Знакомой дорогой он пошел в Храм и вошел в Комнату тесаного камня, прилегающую ко Двору Священников. Здесь заседал Синедрион [4] . Заседание еще не началось, вдоль стен на скамьях из полированного кедра восседали около трех десятков старейшин в разноцветных хитонах, некоторые читали Тору, иные тихо переговаривались между собой. В торце зала сидел на троне седоголовый и седобородый первосвященник Анна. На полу, на прямоугольных каменных плитах, подстелив половички, сидели ученики, а справа за столом разворачивал свой свиток писарь.
4
Синедрион – совет мудрецов из 71 человека, представляющий высшую политическую, религиозную и юридическую власть иудейского народа во время римского периода.
– Я Иегуда из Кириафа, – сказал он, когда головы синедрионцев повернулись в сторону вошедшего. – Согрешил я, предав кровь невинную, а потому принес обратно ваши шекели…
Первосвященники и старейшины переглянулись, пожали плечами недоуменно:
– Что нам до того? Смотри сам…
«Смотри сам… Смотри сам…» – отдалось под высокими сводами.
Бросил он кошель на пол храма, звякнули в нем кровавые серебренники, но никто их не пересчитывал. А он вышел на улицу, вздохнул, прислушался к себе: не стало ли легче? Нет, не стало. По-прежнему душу давила смертная тоска.
И снова бродит Иегуда по Ершалаиму спорит со своей неспокойной совестью.
– Не ведал я, что смерти предадут Учителя! Не хотел этого! Алкал справедливости, думал – укажут Ему на ошибки, и поймет Он праведность Иегуды!
– Догадывался, – шепчет в ответ совесть. – И хотел в глубине души…
– Догадывался… Но уверен был, что не даст Он связать себя и разразит огнем недругов своих…
– Никогда не обращал Он силу против других и проповедовал смирение и покорность… Знал ты про беззащитность Учителя.
Жители узнают его, показывают пальцами, за спиной то и дело слышится слово «предатель».
– Вон пошел Иуда Предатель, будь он проклят!
– Предатель! И как его земля носит?
И снова удивляется он вековечной несправедливости – разве не вы все отводили глаза от избитого Христа? Разве не вы кричали: «Распни его!?»
Но где же другие ученики? Где Фома, где первый Симон, называемый Петром, и где Симон Кананит? Где Иаков, где Андрей, где Матфей, где Иоанн? Где Филипп и Варфоломей, где все остальные? Не видно их на улицах, нет их в синагогах, нет на площадях и рынках.