Перстень Иуды
Шрифт:
– Да Круглов Иван Петрович. Ответственный секретарь. Так он мужик неплохой, но мне надоели его постоянные замечания и придирки.
В столовую заглянула Евдокия:
– Аристарха Сидоровича просят к телефону. С работы…
– Кто? – хозяин, не торопясь, поднялся из-за стола. – Дежурный?
– Из секретариата, не назвались. Попросили позвать комиссара госбезопасности третьего ранга товарища Выезжалова.
– Старх, только не забудь, что ты нам обещал! – плаксивым голосом прокричала Татьяна.
Ее опасения оказались не напрасны. Через минуту муж вернулся озабоченный и, напряженно наморщив лоб, сказал:
– Я
– Ну вот, я так и знала! – всплеснула руками Татьяна.
– Ничего, к следующему воскресенью разгребу все дела да закатимся на дачу с ночевкой. И я тебе там такой допрос с пристрастием устрою… – многозначительно улыбнулся Аристарх.
Он любил это огромное здание, стоящее особняком ото всех строений, как утес в море. Он знал, как москвичи боятся его, стараются вообще не проходить по тротуарам мимо всевидящих окон и больших, тяжелых дверей. А он любил все это. Внутри страшного для других дома Выезжалов чувствовал себя своим. Он знал: здесь ему позволено все! Ну, почти все. Здесь он один из немногих, кто может решать не только судьбы отдельных людей, но и целых учреждений, воинских подразделений, творческих коллективов. Достаточно было лишь усомниться в преданности кого-то советской власти и отдать приказ подчиненным либо просто снять телефонную трубку, и судьба заподозренного и его окружения была решена. Да и сотрудники, ходившие под его началом, могли в один момент лишиться наград, должностей, званий, семьи, свободы, головы. Ощущение такой колоссальной власти опьяняло.
Впрочем, в этом здании были люди, которые при желании могли все подобное проделать и с ним. К счастью, их было немного. Но они были. И он помнил, как несколько лет назад, когда только попал в этот дом,ему показалось, что выше подвала не поднимется. А о здешних подвалах в народе ходили жуткие слухи. Потом он уже сам постоянно спускался в эти каменные лабиринты и вносил свой вклад в те слухи, которые, как оказалось, являлись не слухами, а совершеннейшей правдой…
Аристарх Сидорович вошел в свою отделанную темным деревом приемную. Подтянутый лейтенант вскочил, вытянулся, щелкнул каблуками.
– Зайди ко мне, – бросил Выезжалов, проходя в кабинет.
Он сел за стол, расстегнул пуговку стоячего воротничка, стискивающего шею, как петлей, и вопросительно уставился на адъютанта:
– Что там еще стряслось? Почему вызвали? Почему через секретариат?
Тот пожал плечами.
– Никто не знает. Известно только, что на встречу с руководящим составом приезжает Николай Иванович Ежов…
– Секретарь ЦК?! Зачем?
– Не могу знать, товарищ комиссар третьего ранга. Сказано, чтоб вы были в малом зале к часу дня.
Выезжалов задумался. Странно. Очень странно.
– Хорошо. Иди, Сережа. Хотя постой! Не знаешь, кто еще приглашен?
– Да вроде все заместители и начальники отделов…
– Свободен!
Адъютант направился к двери, но вдруг остановился, будто собираясь что-то добавить.
– Что еще, говори!
– Я могу ошибиться…
– Ошибешься – поправлю! Говори!
– По-моему, Генрих Григорьевич не приглашен…
– Как?!
Выезжалов смотрел на адъютанта невидящим взглядом. И тот, не
«Начинается, – подумал Аристарх Сидорович, инстинктивно потянулся к груди, где на черном шпагате висел перстень, погладил через шерстяную ткань хорошо знакомую львиную голову. – То-то я смотрю, нервозность пошла по дому,с бумагами все забегались, старательность показывают… А самуже два дня носа не кажет на службу. Неужто часы „первого инициатора и идейного руководителя социалистической индустрии тайги и Севера“ пробили? Неужели расхваливающая его „Правда“ могла так ошибаться?»
Аристарх Сидорович занервничал. Большие напольные часы захрипели и пробили полдень.
«Неужели Генриху Григорьевичу конец пришел?! Не может быть! Совсем недавно его назначили народным комиссаром внутренних дел, его считают вторым человеком в государстве, он каждый день встречается со Сталиным… Правда, Иосиф Виссарионович сейчас в Сочи, за него остался Каганович, а он не любит Генриха, опасается его… Хотя Каганович не решает кадровые вопросы такого уровня… Но не из-за меня же приезжает председатель Комитета партийного контроля, он же секретарь ЦК! Да-а-а… Если Генрих упадет, то как это отразится на таких, как я? Не зря же говорят: паны дерутся, а у холопов чубы трещат…»
Он стал нервно прохаживаться по кабинету. Заглянул адъютант и доложил:
– К вам старший майор Шпагин.
Выезжалов кивнул, и в кабинет вошел человек, который пять лет работал в его подчинении и которого он вместо себя оставил начальником секретно-политического отдела. Это был высокий, сутулый блондин с водянистыми голубыми глазами. Артем Иванович явно был не в своей тарелке.
– Привет! – Шпагин протянул руку. – Ты слышал?
– Что собирается приехать Николай Иванович?
– Ну да! А зачем, знаешь?
– Понятия не имею! Наверное, будут поставлены новые задачи…
– Да перестань ты. Я слышал, что Ягоду того… – старший майор сделал характерный жест рукой, будто секретаршу шлепнул по заднице.
– Да перестань ты распускать сплетни, Артем Иванович, – поморщился Выезжалов, а про себя подумал: «Вот дурак, теперь я просто обязан пересказать это Генриху или первому заму, а то, если что, Артем же и перевернет все с ног на голову…»
– Чего гадать-то? Пойдем на совещание и все узнаем. Чего нам бояться? Мы честно служили партии и народу.
Шпагин пожал плечами и ушел, а Аристарх Сидорович быстро перелистал в памяти основные этапы своего служения партии и народу. Сначала была борьба с бандитами и прочей сволочью в Ростове, потом учеба в Москве. И опять борьба со всякой нечистью, только в столице, потом перевод в центральный аппарат… Конечно, многое никогда не внесешь в мемуары. Да, он принимал участие в допросах с пристрастием, да, он писал заключение на применение высшей меры, приходилось и лично исполнять решения коллегии – так проверяются на верность долгу все сотрудники госбезопасности… Но так было надо. Не он же придумал все, не он завел эту дьявольскую машину. Он был в ней лишь винтиком, ну, может быть, потом шестеренкой… Люди совсем другого уровня вставляли в механизм ключик и заводили пружину, которая крутила все шестеренки… И он мог только крутиться…