Персона

Maxime Girardeau

PERSONA

(перевод с французского В. М. Липки)

Он

открыл глаза.

Чтобы вынырнуть из тумана барбитуратов, ему понадобилось несколько секунд. Он несколько раз моргнул, каждый раз до максимума тараща глаза и водя вправо-влево зрачками.

В ответ на удары его рук и ног дерево глухо заскрипело. Услышать этот звук было очень трудно – его заглушала вода и маскировала вибрация от проходящего неподалеку поезда.

Он стонал, едва ворочая языком и все еще не отдавая себе до конца отчета в том, что его окружало.

Его стоны стали складываться в слова, почти даже разборчивые. Он все громче и теперь чуть ли не ежесекундно терся о стенку. Еще чуть-чуть, и на него снизойдет озарение.

При взгляде на него у меня внутри не рождалось никаких эмоций. Попытка отыскать малейшее чувство, свидетельствующее о том, что в моей душе все еще теплится жизнь, оказалась безрезультатной.

Пустота.

Он отнял у меня все. Он. Как и другие. Отрезал все, что только можно.

Он не знал, что я из мрака наблюдаю за ним – в полной неподвижности, следя за каждым жестом, заглядывая ему в душу и пытаясь разобраться в своей.

Комнату немного освещала пыльная лампочка, свисавшая посередине на электрическом проводе с потолка. Ее, должно быть, позабыли и не использовали уже много лет, как и все это помещение. С течением времени оно исчезло из всех официальных планов.

Это помещение мне приглянулось как раз из-за этого замызганного света, лишний раз подчеркивавшего язвы, расползавшиеся по стенам, – год за годом, десятилетие за десятилетием. С тех пор, как живой человек погасил лампочку и запер за собой дверь, прошло, казалось, целое столетие.

Он закричал и позвал на помощь. Ну наконец-то.

Теперь он мотал головой во все стороны, извиваясь телом, чтобы избавиться от оков. Это было ему не под силу. Деревянная бочка стала ему надежным узилищем. А чтобы он не дергался, мне пришлось спутать его по рукам и ногам.

На его лице явственно проступила боль. Лоб пошел морщинами. Между складками собирались капельки пота и стекали вниз по коже. Надрезы на его теле остались глубокие. Их нужно было делать аккуратно – на пределе, но чтобы не вызвать обильного кровотечения, не жалея времени и используя весь опыт и знания, приобретенные мной в полевых условиях за долгие годы.

Я знаю, как натравить на тело боль, как превратить ее в волну, накрывающую человека с головой. Схематический план нервов мне известен. Он же в ужасе открывал их у себя, один за другим, впервые в жизни чувствуя, что все его естество изливает потоки страданий.

Он тоже был в чистом виде рыцарем насилия, которому подчинял все свои помыслы.

Моя пытка оказалась куда более жестокой.

На

этот раз он завопил, замолотив руками и ногами, чтобы вырваться из саркофага. И только его голова, оставшаяся на свободе, силилась что-то понять.

Час пробил. Пора выйти из тени и предстать перед ним.

– Выслушай меня.

Увидев меня в лучах света, он застыл, затем в нем будто что-то шевельнулось. Падающей звездой в черной ночи во взгляде мелькнула надежда. Он попытался произнести несколько слов, складывая их в предложения, но вызванное барбитуратами отупение не давало ему связно говорить. Его руки заколотили по дереву. Он боролся, жаждая выжить и сохранить надежду.

Ноги понесли меня вперед и остановились, только когда до его лица мне осталось всего несколько сантиметров. Его уже окутывала вонь.

– Успокойся. Паниковать бесполезно. Ты скоро умрешь, и сейчас я расскажу тебе почему.

Каль сел на край кровати и немного повращал ступнями. С каждым движением к нему понемногу возвращалась гибкость. Каждый день будильник его часов вибрировал в половине шестого утра. Он уже проснулся, будто самолично запрограммировав себя положить конец оцепенению сна, и теперь ждал, когда зажужжит механизм, чтобы открыть глаза. Затем – снизу доверху – потянулся каждой мышцей и, наконец, покрутил шеей, не сводя глаз с лепнины вокруг висевшей посреди потолка люстры.

Он встал, прошел по длинному коридору и оказался в просторной кухне, выходившей в большую гостиную, разделенную перегородкой на две части. Хотя рассвет и не начал еще свое победоносное шествие, ночь уже разваливалась на куски.

Точно выверенными жестами Каль разрезал яблоко, морковку и половинку свеклы. Затем сунул кусочки в соковыжималку Brentwood JC-500, сдобрив их лимонной цедрой, имбирем и свежей куркумой. Купить этот агрегат посоветовал личный диетолог. «Это самый традиционный способ максимально усваивать витамины и микроэлементы, необходимые для благополучия организма», – сказал он ему тогда своим зычным, строгим голосом. Из чего Каль сделал вывод, что именно по этой причине пищевой промышленности разрешали подмешивать в жратву для бедных консерванты, пестициды, различные добавки и прочие канцерогенные коктейли. «Не забывайте, – всегда завершал он свои тирады, уже покончив с образом жизни Силиконовой долины, но еще не перейдя к консервативным парижским обывателям, – человек живет тем, что употребляет в пищу». И в этот момент спрашивал себя, что лучше – облапошивать этих самых обывателей или посылать их куда подальше.

Двадцать минут мышечных упражнений и сорок на домашней беговой дорожке, по которой он, в зависимости от ужина накануне, пробегал от восьми до девяти километров. Перечень этих упражнений он вывел на экран айпада, лежавшего на столе рядом со свежими полотенцами. Их, специально для Каля, совместными усилиями подготовили бывший олимпийский чемпион и его врач, именитый профессор из Сальпетриер [1] . Перед началом он включал телевизор и смотрел трансляцию телеканала BFM, давно ставшего для него чем-то вроде FoxNews, только на французский манер.