Персефона

Сергеев Иннокентий

Как темно. Тревожно. Что дальше? Неприятное беззвучие, не верится в него. Ну вот, хоть один живой человек!
– - Замедлила шаги.
– - Остановилась. У неё светлые волосы!

– Какой жуткий шрам. - А, этот, на ноге. - Откуда он у тебя? - На память об одном сражении. - Сражении? - Да, ножом полоснули. Знаешь, эти лысики. - Бритоголовые? Скинхеды? - Ну да. Я тогда с хипами ходил. Ну и завязалась раз заваруха. Вера в ненасилие во мне пошатнуться уже не может, но вера в людей с тех пор несколько поистрепалась. - Это ужасно. Откуда эта злость? - На всех нас есть хоть капля, но капля чужой крови. Ничто ведь из ничего не получается. Экзюпери предупреждал: "Мы экипаж одного корабля". - Все как будто с ума сошли. Ты слышал, что один шизик сделал с Данаей в Эрмитаже? - Многим ли он хуже других. Даная... Что, по-твоему, страшнее, гибель или тюрьма? И разве это в сущности не одно и то же? Сначала медный лоб, потом ящик - ничего не скажешь, достойный путь! Я помню эти побоища и переломанные рёбра. Кабаньи клыки оставляют глубокие шрамы. Разрушить город ещё не значит

разрушить вражду, ведь за каждой войной следует новая, и излечимся мы от ран, которые оставляют нам наши же стрелы, тогда лишь, когда покроются ржавчиной наконечники их. Темнота вокруг - лишь отражение темноты души, что рассеет её? Человек, ребёнок земли, на которую пролилось чудо, в тебе как в ящике заточён свет твой и свет матери твоей и сестры, разбей этот ящик, в котором томится твой гений, и ты победишь холод. Стоим мы, темны наши тени, возводим глаза к небу и шепчем, а рот наш наполнен кровью: "Солнце, согрей нас, наши руки окоченели, и пальцы с трудом шевелятся. Пошли нам быков своих!" А теперь тише, слышишь?
– Тело моё в каждом из вас, не будьте враждебны ему, и напоит оно вас кровью. Но если прольёте вы кровь, прольётся она на камень, и погибнете вы. Принесший первую в мире жертву напоил её теплом землю и души людей, но снова и снова где они, друзья наши? Я вижу, шепчутся люди: "Посмотри, сколько врагов кругом!" Тьма всегда порождает врагов, и не убиваем ли мы под её покровом тех, кто могли бы нам быть как братья? Убийство - это никогда не конец, убийство - это всегда начало, и дальше провал, провал, впиваются эриннии в сердце, и кровь не согревает больше. Кто был другом при свете, стал врагом во тьме. Это пекло - пасть неживого мира, не бросайте людей в него! Солнце восходит, приходит прозрение, но всегда поздно, слишком поздно. Сколько погибло их, кто сосчитает? Безумцы на корабле, в ярости бросающиеся друг на друга, это не буря ломает корабли ваши, не безумие моря, ваше безумие! Плачет Кассандра о гибели Трои, но кто услышит её?

– И как ты не боишься ходить один по ночам? Сейчас такое время. Да ещё тут банда какая-то объявилась. - Взять у меня нечего, а умереть, ведь это самое лёгкое. Страх - плохая защита. - Выпьешь? - Да, пожалуй. Теперь можно. - Я когда увидела, ты ко мне идёшь, сначала чуть не умерла от страха. Ну, думаю, всё, спета песенка. А потом посмотрела, ты ещё спросил что-то... - Я спросил, что это за город. - ...и почему-то сразу же отлегло. Вдруг, знаешь, натурально почувствовала, нет, этот человек не может мне причинить зла. - Ты говоришь, что все сошли с ума. А когда мир не был безумен? Наш век преступнее других? Ерунда. Он даже благополучнее прежних. Просто сейчас всё ускорилось неимоверно. Он порождает океан тьмы, но он же порождает и океан света. Всё меняет формы, всё изменяется. - К лучшему? - И к лучшему тоже. Но может случиться так, что даже становясь лучше, мы всё же окажемся слишком медлительны. Намного ли мы изменились к лучшему по сравнению хотя бы со средневековьем? Мы не едим друг друга? Но мы убиваем друг друга, а это одно и то же.

Медея, убившая брата, кровь на корабле, плывущие, очиститесь! На каждом из вас капля его крови, посмотрите, вся палуба в пятнах, здесь она разрезала его на куски. Посмотрите, борта корабля в бурых следах, здесь она сбрасывала его куски в море. Вы уплыли, но спаслись ли? Вы помещаете прокажённых в лепрозории, но вот они, души ваши, мороз сковал их. Снега ли это вихри или чешуйки проказы? Бог не приемлет человеческих жертв. Зверь живёт по законам зверя, но если в один из дней этот мир низвергнется в Тартар, кто будет виноват в этом? Мы убеждаем себя отказаться от куска говядины, пожирая при этом человечину, - о, убогое племя камнеглотателей, вообразивших себя повелителями мира, ты захлебнёшься собственной кровью! Говорит Тиресий: "Не троньте быков Гелиоса!" Но кто услышит его?

– Но разве нельзя бороться за то, чтобы всё, действительно, изменилось, а не перекрасилось? - Борись. Но только помни, что любая борьба - это прежде всего борьба с самим собой. Излечись сам, прежде чем лечить людей от заразы. А мы норовим за всех всё решить, и горе другим, если они с нами не согласны! И начинается всё с начала. Театр копричикосов. Помнишь, в "Стене", дети движутся по конвейеру и падают в мясорубку, а из неё ползёт фарш. Кто-то ест, кому-то нравится. Говорят, у человека сладкое мясо... - Тебе подлить? - А, ладно. Лей.

Бледнофиолетовые разводья на водянистом фоне - шторы. Тепло и лениво. Истёртая фотография из какого-то древнего журнала - Ла Валетта. Мальта. Уют одомашенности. Избитые, усталые, потрёпанные в участках и психушках, им он казался пристанью, чуть ли не раем. Радужные язычки хрусталя - домашняя радуга, лампа в абажуре - включил-выключил. Это так трудно, быть всегда под обстрелом, идти без привязанности и часто - без дома. Мы хотим сберечь то, что нам дорого. Как защитить нежный цветок от холода? И мы жертвуем своей свободой. Увы, наша любовь в нас самих, и надевая на себя кандалы, мы заковываем в цепи и свою любовь, и чахнет, усыхает она. И вот уже нет её, остались лишь будни и пустота. Что самое светлое в мире? Музыка, ещё не ставшая музыкой, жизнь, ещё не ставшая жизнью. Что самое тёмное в мире? Музыка, так и не ставшая музыкой, жизнь, так и не ставшая жизнью.

– Интересно, что наши дети будут думать о нас? - Наши дети? Дети никогда не бывают детьми своих родителей. - Я говорю о поколении, которое будет после нас. - Наверное, тоже объявят нас своими врагами. - Разве это правильно? - Разве вражда бывает правильной? - Ты сказал, что дети никогда

не дети своих родителей. Что это значит? - Есть скалы, и голубь перелетает с одной на другую. Есть дети от плоти и от гения. - А чем они различаются? - Первые рождаются от оплодотворения, вторые - от смерти. - От смерти? - Их рождение куплено смертью родителей. Ничто не возникнет из ничего и в ничто не превратится. И гений передаётся по наследству, и каждый раз облекается в новую тогу. - Значит, наши дети так далеки от нас... - Мы связаны с ними узами плоти, и иногда это очень, очень много. - Так должно быть? - Нет. Чем больше человек открывает себя, тем больше он отличается от других. И тем ближе он мог бы им быть. - И они, наши дети, совсем другие? - Если они найдут себя. Кто знает, чей гений живёт в нас с тобой, и чей гений передастся им. - Но как же кровь? Как же дом? - Где он, наш дом? Вот скала, и на ней земля, а на земле растут цветы, и мы собираем себе букет, и у каждого он свой. Нет иной географии, кроме географии души.

Хайд хохочет на могиле Джекила - болезнь долговечнее больного. Люди умирают и оставляют свои болезни, но они отдают свою жизнь неведомым детям своим, которые будут мучительно всматриваться в пелену морского тумана и строить корабли, и отправляться на поиски своих родителей. И будут искать братьев своих и сестёр. Мы всего лишь сиюминутные воплощения Ряда, и каждый из нас - посланник, странствующий от смерти к смерти, паломник, вышедший из Рима, чтобы прийти в Рим. Он будет счастлив, если найдёт дорогу, и будет страдать, потеряв её.

Зима, бесконечное пифоново иго. Темница-холод, темница-камень. Ольха и тополь тянутся голыми ветками к обмороженным стёклам, и небо сквозь их жалкие тела бросает серый отсвет на картину Дали. Она передо мной человек посреди пустыни, человек, пожирающий самого себя. Время чуть дышит, и неделя кажется годом. Но я слышал, я слышал от посланников Гор, дней-древоточцев: "Рухнет темница!" О солнце сверкающее, послужи мне ещё раз, убей змея! И я жду, ведь надежда - это вовсе не простое упрямство. Звери впадают в спячку. Можно пребывать в спячке всю жизнь. - Нарисуй птицу Симурга. - Но ведь я плохо рисую. - Ну и что. Да, всю жизнь. Спячка и сон - разные вещи. - Это же павлин! - Ну да. Видишь, он летает по свету и рассыпает семена мака. Мы говорим "два часа". Но ведь может быть два часа дня и два часа ночи. Мессия засыпает, и его последователи торопятся изменить ветер. Но когда засыпает ехидна... - А кого он усыпляет? - Он усыпляет страх. Скитайся по улицам Третьего Рима и Нового Вавилона, и повсюду ты увидишь одно - страх, ехидну, похищающую путников, и звёзды, глаза прозрения, рассыпанные по миру. - А почему он трубит в рог? - Это павлин-победитель. Он торжествует победу. - А это кто? - Это тритон. Дай зелёный фломастер. - А это дельфины? - Дельфины. А на них катятся нереиды, смотри, как они смеются. - Почему они смеются? - Потому что свободны, их дом - простор. Ведь они бродяги. Где он, наш дом? Там, где счастье. Нет другой географии, кроме географии души. - Они не создают себе проблем, потому им так легко. - А мы никак не можем с ними развязаться. Только успеваешь увернуться от одной, как тут же попадаешь в зубы другой. - Может они покажут нам путь? - А на каком языке они говорят? - На языке движения. Смерть и жизнь, сёстры-двойники... - Это дерево туя. - А это? - Кипарис. - Посмотри, у Ван Гога они другие. У тебя они такие разлапистые, мрачные. Ухо? - Славное блюдо для лестригонов.

Ещё вчера окна чернели подземельным холодом, и мертвенные лампы истекали электрическим светом - медь на стенах - и земля томилась в ледяной недвижности, но вот это утро, о, как светло это солнце! Пылающим ливнем пролилось оно, и ожила земля, задышала пробудившейся жизнью, и вот уже холод побеждён, и отступает он, гибнет, гибнет, бессильный перед гением Весны. Он побеждён! Снег, тяжело вздыхая, оседает, ползает на брюхе, мечется по лесу и отступает к оврагам. Оттаявшая дорога, и на ней юркие змейки ручьёв. Добрая весть! Я наспех набрасываю несколько строк, но волнение сильнее самых волнительных слов, и песня во мне влечёт меня прочь из комнат, туда, на разлившиеся воды улиц, туда, к угадываемой вершине, о чудо! Страх животной смерти повержен, море сверкает, душа моя свободна, цепи падают, рассыпались в прах, и я уже не чувствую своего тела, я выбегаю на воздух, скорее на голос её, вестницы новой земли. Стрела Шамбалы, весть о Вершине. Она летит среди улиц и переулков, бульваров, проспектов и дальше, дальше, как ослепительно прекрасная женщина, спешащая среди нагромождения толп, губительных для кораблей, не подвластная им, и они расступаются перед ней и в восторженном молчании замирают за её спиной.

– Пора прощаться. Я долго жил у тебя, но теперь, посмотри - всё устремилось в путь, и я не могу противиться этому. - Если бы я могла, я не отпустила бы тебя. - Что ж, будем надеяться, что ветер не разметает мой плот. Прощай, добрая моя. - Прощай.

Смолистый лес, приют тихий, звенящий. Мудрый Уолден, встречающий своего отшельника. Как не проникла к ветвям твоим копоть дымящих труб, как не сковали тебя железные обручи дорог? Лучше быть невидимым, чем доступным, ты прав. Таков этот мир. Ряска на воде, тёмные заводи, струи родников в золотой пыли песка, родники, дробящие твёрдые зёрна камней. Мастерицы нимфы, плетите ткани свои, сохраните это зеркало незалапанным, незамутнённым. Вот по нему пробежала зыбь - рисует ветер картины, переливаются они золотом и серебром. Красные стволы сосен, патина мха, небо - неистовый свод, обжигающий синью. Птицы радуются, поют: "Мы дома! Дома мы!" Друзья мои славные, подарите мне крылья, подарите мне корабль, и пусть примчит он меня, спящего, на родимые берега. О море, верни мне мой остров!