Перикл
Шрифт:
— И как статуя молчать? — спросила Аспасия.
— Сегодня тебе лучше помолчать, — ответила Феодота. — Я не знаю, умеешь ли ты хорошо разговаривать с мужчинами, так же хорошо, как ты хороша собой. Конечно, если Полигнот спросит тебя о чём-нибудь, ответь ему, но обдуманно и без стремления блеснуть. Скромно и обдуманно.
— Так и поступлю, — согласилась Аспасия. — А если ко мне станут приставать с вопросами твои девушки?
— Не обращай на них внимания. Они — только бабочки, которые порхают вокруг прекрасного цветка.
— Прекрасный
— Разумеется, — ответила Феодота с интонацией, после которой Аспасия не решилась бы возразить, даже если пожелала бы: Феодота, несомненно, была прекрасна.
Чёрные длинные волосы, белый прозрачный пеплос, золотистое тело, лицо Афродиты, певучий голос, гибкие руки, длинные пальцы в перстнях, переливающийся и бьющий лучами бриллиант на диадеме и, словно розовые кораллы, пальчики на ногах.
— Сейчас пойдём, — сказала Феодота. — Ты понесёшь мой шлейф?
— Охотно, — ответила Аспасия.
Этот зал скорее походил на экседру и конечно же не предназначался для жилья, так как у него было только три стены, а четвёртая сторона, открытая от потолка до пола, смотрела в сад, на юг, где сквозь листву сияло летнее яркое солнце, заполняя светом всё помещение. От стены до стены здесь было шагов двадцать, так что в зале одновременно могло разместиться десятка два, а то и больше пиршественных лож — для этого, вероятно, он и предназначался, если судить по росписям на стенах: там всюду среди цветов и зелени пировали юноши и девушки. Но сейчас в зале не было лож и столиков, а было только одно то ли большое кресло, то ли трон, увитый лианами и цветами. На этом троне можно было не только сидеть, но при желании занять любую позу полулежа, склонившись на разноцветные шёлковые подушки — таким Аспасия представляла себе трон персидского царя или царя Лидии. Но этот трон, как легко можно было догадаться, предназначался не для царя, а для Феодоты. Она должна была возлечь на него в грациозной позе перед живописцем Полигнотом.
Когда Аспасия и Феодота вошли в зал, он был ещё пуст, безлюден. Но Феодота сразу же направилась к роскошному креслу, устроилась в нём, откинувшись на подушки и обнажив груди, сказала Аспасии, указывая рукою на дверь, за которой в отдалении слышались женские голоса:
— Выйди туда и позови девушек.
Дверь вывела Аспасию всё на тот же балкон перистиля, на котором у лестницы, ведущей с балкона во дворик с фонтаном и алтарём Гестии, толпились голубые и розовые девушки-бабочки.
— Пора, девушки, хозяйка зовёт вас! — крикнула им Аспасия.
Те загалдели и застучали ножками по балкону, будто табунок жеребят.
— А нас? Нас она не зовёт? — спросил Аспасию голос с противоположной стороны перистиля. Это был мужской голос, низкий и зычный, как рог келевста на персидском судне. Аспасия повернулась на голос и сразу же увидела его владельца — высокого седого старика в длинном жёлтом гиматии с суковатой чёрной палкой в руках. Рядом с ним стояли полуобнажённые рабы. Их было
— Вы Полигнот? — спросила старика Аспасия.
— Я-то Полигнот, — ответил он, — а ты кто?
Аспасия не ответила, спросила Феодоту:
— И Полигнота звать? Он там, — указала она на дверь.
— Да, зови, — ответила Феодота, лихорадочно поправляя волосы и меняя позу. — Всех зови, кто там есть.
Аспасия перегнулась через балконные перила и громко сказала:
— Все идите! Все!
— Ты кто? — окружили её голубые и розовые девушки, когда она вернулась в зал. — Как зовут?
От них так пахло благовониями, что Аспасия чуть не задохнулась, будто окунула вдруг лицо в корзину с ароматными цветами. Собралась ответить им, но Феодота скомандовала резким голосом — Аспасия очень удивилась, что у Феодоты может быть такой голос:
— Все займитесь делом!
Девушки закружили по залу в бесшумном танце, взмахивая руками, как крыльями, Аспасия же стала за креслом Феодоты с правой стороны. Солнечный свет не падал на неё прямо, солнце было над крышей, но она была так же хорошо освещена, как и Феодота, — пурпурная и золотая, как изваяние Афродиты.
Вместе с Полигнотом пришли не только его рабы, но и ещё пять или шесть мужчин, очень молодых и шумных.
— Полигнот, прикажи Феодоте, пусть она сбросит пеплос! — сказал один из них, обращаясь к старику живописцу. — Мы готовы уплатить ей за счастье созерцания!
— И та пусть разденется, — сказал другой, — указывая на Аспасию. — Хотим видеть слоновую кость тела, а не ткань из шерсти. Кто ты? — спросил Аспасию мужчина. Он был среднего роста, курнос, лобаст, выпячивал сладострастные толстые губы и поводил большими глазами, выступающими, как у рака, из глазниц.
— Я Аспасия из Милета, — ответила ему спокойно, как учила её Феодота, Аспасия.
— А теперь спроси меня, кто я, — предложил ей всё тот же мужчина.
— Это Сократ, — сказала Аспасии Феодота. — Он говорит о себе, что его каждая собака в Афинах знает. Многие называют его мудрецом, а сам он называет себя шмелём, который жалит всех своими вопросами. Будь осторожна с ним, Аспасия.
— Но пусть же Феодота сбросит пеплос! — потребовал тот, что заговорил первым. — Нельзя пить вино, которое закупорено в сосуде. Так и красотой нельзя насладиться, если она спрятана под покрывалом.
— Мне надо изобразить покрывало, а затем я разрешу Феодоте полностью обнажиться, — пообещал Полигнот, уже приступивший к работе: на гладкой широкой и высокой доске, которую установили перед ним его рабы, уже появились первые штрихи и мазки. — Но разговаривать можете с Феодотой сколько душе угодно, — разрешил он своим спутникам, — и о чём угодно. Но подходить к ней и трогать руками нельзя! — прикрикнул он на Сократа, который направился было к Феодоте. — Нельзя мельтешить у меня перед глазами.