Пережитое
Шрифт:
Этот же круг ученых стал объектом критики по разделу медиевистики аналогичного собрания в университете. Местные ревнители партийной линии пытались включить в круг обвиняемых и меня, но та же Н.А.Сидорова, принимавшая участие в подготовке собрания, и здесь предотвратила реализацию этого намерения. Под ее влиянием и Ю.М.Сапрыкин, тогда уже преподаватель кафедры, тоже встал на мою защиту, и я оказалась вне этой вздорной и высосанной из пальца критики. На всю жизнь запомнилась мне это собрание по борьбе с «космополитизмом» на истфаке. В актовом зале собрались все преподаватели, сотрудники, аспиранты, частично студенты. Вел собрание секретарь партбюро факультета Михаил Тимофеевич Белявский, человек очень хороший, всеми уважаемый, впоследствии один из моих добрых товарищей по факультету. Но ужас всего происходящего заключался в том, что в тех условиях даже самые
Началу собрания предшествовали драматические события. Узнав о намеченной проработке за два часа до ее начала, свалился с инфарктом и попал в больницу академик Исаак Израилевич Минц. М.Т.Белявский, бледный, с дрожащими губами, открыл это собрание. Я присутствовала в зале по необходимости и обязанности. Зрелище оказалось весьма поучительным. Главные обвинения предъявлялись И.И.Минцу, Е.Н.Городецкому (долгое время работавшему в аппарате ЦК), нескольким преподавателям с кафедр истории СССР и нового времени (Застенкер) и нашим, уже названным медиевистам. Поразило меня на всю жизнь, что известный ученый и по моим всегдашним представлениям порядочный человек Андрей Самсонович Ерусалимский, сам еврей по национальности, привел на это собрание свою шестнадцатилетнюю дочь-школьницу, очаровательное создание с копной золотисто-рыжих волос и бледным, тонким личиком, и усадил ее в зале в первых рядах. Зачем он это делал? В назидание ребенку, как надо сохранять бдительность или чтобы доказать свою лояльность? Так или иначе — это выглядело отвратительно, как какое-то извращение, способное разложить молодую, несчастную душу.
Затем начались громогласные обвинения и покаяния при довольно безгласном зале. Лишь отдельные участники выступали с обличением. Запомнилось мне ответное выступление А.И.Неусыхина. Маленький, сгорбленный, в очках, стоял он на кафедре, с которой так много раз читал свои прекрасные лекции, растерянный и недоумевающий, в чем же он виноват. Он не каялся, он только говорил, что всегда честно выполнял свой долг учителя, ученого, патриота (и это была святая правда), что он не понимает, в чем он провинился. Зал слушал его также молча. Однако нашелся один его ученик — аспирант В.В.Дорошенко, выступивший с истерическими обвинениями своего учителя. «Мы вам верили, а вы нас обманули!» — истошно кричал он.
Единственным резким диссонансом прозвучало выступление Е.Н.Городецкого, одного из главных обвиняемых. Он не просто защищался, но с блеском, остроумием, убедительно доказывал вздорность всех предъявляемых ему обвинений, то и дело сам переходил от обороны к нападению, в частности на А.Л.Сидорова, указывая на его собственные ошибки в трактовке советской истории. Речь его была блистательной и убедительной, сыграла существенную роль в том, что он пострадал менее многих других. И хотя он ушел из ЦК, но быстро стяжал себе авторитет на новом, научном поприще. Его поведение тогда возрождало уважение к человеку.
Оргвыводы по результатам кампании оказались относительно мягкими: Минц ушел со всех своих многочисленных постов, оставаясь, однако, академиком. Городецкий, как я уже сказала, был изгнан из аппарата ЦК, но перешел в Институт истории. С кафедры истории средних веков вынуждены были уйти В.М.Лавровский, А.И.Неусыхин, Ф.А.Коган-Бернштейн. (Впоследствии, правда, первых двух взяли в институт на полную ставку, Неусыхина довольно быстро вернули на полставки в университет, а Ф.А.Коган-Бернштейн устроилась в Историко-архивный институт.)
Другие «космополиты» пострадали больше. Известный ленинградский историк О.Л.Вайнштейн, заведующий кафедрой медиевистики ЛГУ, вынужден был на несколько лет уехать в Ташкент. Профессор И.М.Разгон из нашего университета уехал в Томск, где и закончил свои дни. Тогда мы не знали этого, но теперь известно, что многие жертвы космополитной кампании, так же как и многие ранее репрессированные, были вновь арестованы и отправлены в лагеря, что поднялась новая волна репрессий, довольно массовых, но производившихся не столь открыто, как в 1937—38 годах. Арестовали и снова выслали в далекую Сибирь на неопределенный срок моего товарища Рувима Курса.
Для кафедры космополитная кампания оказалась переломной. Е.А.Косминский, мучительно перенесший то страшное собрание, где он присутствовал и пытался безуспешно защитить своих сотрудников, отказался от заведования кафедрой. После
Мне кажется, что все эти тяжелые обстоятельства омрачили последние десять лет его жизни и в какой-то мере помешали ему создать новые, замышлявшиеся им труды по истории Англии. И ни командировка в Англию в 1956 году, ни редактирование предназначавшегося для Англии журнала «News», к которому уже после смерти Сталина привлек его Маленков, не вернули ему былой научной активности. Впрочем, в эти годы он написал еще много ярких, глубоких и провидческих статей, предвосхитивших во многом дальнейшее развитие изучения истории средневековой Англии не только в СССР, но и в самой этой стране.
С 1949 года кафедрой заведовать стал С.Д.Сказкин, вскоре избранный академиком. Ввиду его большой загруженности во многих учреждениях, он просил меня быть его постоянным заместителем. Я согласилась, конечно, и с 1949 по 1969 годы фактически руководила работой кафедры под высочайшим надзором своего любимого и глубокоуважаемого шефа. В эти годы моя жизнь оказалась особенно прочно связанной с факультетом.
К осени проработочная волна, как всегда, немного спала. Однако последствия ее живо ощущались в течение последующих четырех лет: государственный антисемитизм, хотя и прикрытый неоднократными давними высказываниями Сталина о вредности этого явления, пускал все более глубокие корни в жизни общества. Евреев перестали брать на работу (тех, кто уже работал, не трогали), фактически для них был ограничен прием в вузы. Знаменитый «пятый пункт» сделался теперь едва ли не главным в анкете, наряду с вопросом о том, находился ли человек на оккупированной территории или в плену. Угнетало ощущение скрытой угрозы, собственной неполноценности, и ему трудно было сопротивляться. Наряду с этим исподволь снова начались аресты. Стали арестовывать, хотя и не в столь массовом порядке, как в 1937—38 годах, людей, уже привлекавшихся к ответственности и затем освобожденных, тех, кто имел связи с заграницей (особенно евреев), противников Лысенко и многих других. Летом 1949 года арестовали дядю Володю, ранее выпущенного и жившего в это время у своей новой (не знаю, какой по счету) жены и взрослой дочери Наташи — почти ровесницы Димы. К этим неприятным событиям прибавлялся постоянный страх, что Эльбрус снова обратит на себя внимание органов, как ранее подвергавшийся аресту. Стало опять тревожно, хотя надо было быть веселой и не показывать своей внутренней тревоги. Все молчали и неизвестно, что думали.
Одновременно шла нелепая кампания против «преклонения перед Западом». В науке она выражалась в залихватской зубодробительной критике всех научных открытий, делавшихся в это время на Западе. Помимо генетики, шельмованию подвергались еще и кибернетика, объявленная «лженаукой». Наши историки изощрялись в разоблачении буржуазных «фальсификаций» истории, в число которых зачислялись все новые концепции, научные открытия и т. п. Мы снова оказались скрытыми «железным занавесом» от всего мира. На житейском уровне борьба с «иностранщиной» проявлялась в совсем нелепых действиях: французские булки стали называться «городскими», турецкие хлебцы «московскими» и т. п. Всерьез в газетах обсуждались проекты замены давно утвердившихся в русском языке иностранных слов вновь изобретенными русскими словами. Все это напоминало упражнения славянофилов прошлого века и было еще более диким в середине XX века в стране, называвшейся социалистической. Велась кампания и за утверждение приоритета русских ученых, философов, писателей во всех научных и художественных открытиях. Изобретателем паровой машины назывался Ползунов, изобретателем электрической лампочки — Яблочков (а не Эдисон), радиосвязи — Попов (а не Маркони). Прародителем авиации почитался теперь некий русский холоп, прыгнувший в XVI веке на крыльях с колокольни Ивана Великого. Все это в сжатой форме выражалось в сложившейся тогда поговорке «Россия — родина слонов». Казалось, что все играли в какую-то нелепую игру, которая была, однако, далеко не безвредной. Печать этого нелепого русофильства ложилась мрачной тенью на все области нашей жизни, на развитие нашей науки. Опять, как в 1937—38 годах, во все инстанции полетели анонимки. В них раскрывались псевдонимы, заменявшие еврейские фамилии, обвинялись в попустительстве и покровительстве евреям русские, занимавшие видные посты.