Перезагрузка

Тинтера Эми

Она переводила глаза с меня на неподвижное тело убитого рибута и снова на меня. Почти все время подготовки она молчала, и я знала ее немногим лучше, чем в день появления, но мне показалось, что она благодарна мне. У всех моих стажеров был наибольший процент выживаемости.

Я протянула нож офицеру челнока, и он сочувственно посмотрел на меня. Леб был единственным офицером, которого я терпела. Единственным человеком, если на то пошло.

Вдоль черного, без единого окна, челнока тянулся ряд небольших сидений. Я уселась на одно из них, откинулась назад и пристегнула ремни. Украдкой глянула на

остальных рибутов, но все они по-прежнему скорбно взирали на Тома Сорок пять. Одна даже смахнула слезу, размазав по щеке грязь и кровь.

Малые номера часто ревели. Наверное, Сорок пять тоже плакал. Чем меньше времени бываешь мертв до Перезагрузки, тем больше остается человечности.

Я была мертва сто семьдесят восемь минут.

Я не плакала.

Леб прошел в носовую часть челнока, взялся за створку приоткрытой двери и заглянул внутрь.

– Готовы, – объявил он офицеру-пилоту. Потом задвинул дверь, и я услышала, как щелкнули запоры. Леб скользнул на свое место, и мы взлетели.

Я держала глаза закрытыми, пока челнок не вздрогнул, приземлившись. Рибуты молча выбрались на крышу. Я замыкала процессию, переборов настойчивое желание оглянуться на Сорок пять.

Потом встала в строй, стянула черную рубашку-длиннорукавку, под которой была тонкая белая майка. Кожу обдало ночной прохладой, когда я швырнула рубашку через плечо, расставила ноги и развела руки, как будто хотела взлететь.

Однажды я видела падение рибута. Раскинув руки, он прыгнул с крыши пятнадцатиэтажного здания, грянулся оземь и попытался подтянуть свое изломанное тело навстречу свободе. Он сумел проползти фута два, пока ему не всадили пулю в голову.

Охранник – человек, пропахший дымом и потом, – быстро охлопал меня. Он с трудом сдерживал гримасу отвращения, и я отвернулась, чтобы смотреть не на него, а на пришибленные хибары трущоб. Охранники брезговали мной. Думаю, они бросали жребий.

Он мотнул головой в сторону двери, вытирая руки о штаны, как будто надеялся стереть мертвечину.

Не выйдет. Я пробовала.

Охранник придержал дверь, и я скользнула внутрь. Верхние этажи здания предназначались для штабных офицеров; я сбежала вниз на несколько темных пролетов и остановилась на восьмом, где жили рибуты. Им разрешалось беспрепятственно посещать и те два этажа, что находились ниже, но там располагались в основном медицинские лаборатории, где я бывала редко. Нас время от времени изучали, но больше занимались исследованием заболеваний человека. Рибуты не болеют.

Я показала штрихкод стоявшему возле двери охраннику, тот просканировал его и молча кивнул. Почти беззвучно ступая по бетонному полу, я пошла по коридору. Девушки из моего крыла либо спали, либо притворялись спящими. Я видела их через стеклянные стены. В отличие от людей рибуты не имели права на приватность. По две девушки в комнате на одинаковых кроватях, приставленных к стенам. Две личные тумбочки плюс один общий шкаф – мы называли это домом.

Я остановилась перед своим отсеком и дождалась, когда охранник крикнет кому-то наверху, чтобы мне отворили. На ночь двери запирались, и только люди могли их открыть.

Когда я вошла, Эвер сразу перевернулась на спину. В последние недели она плохо спала. Мне казалось, что она неизменно бодрствовала,

когда я возвращалась с задания.

Ее огромные зеленые глаза рибута сверкнули в полутьме, и она вскинула брови, молча спрашивая, как прошла миссия. Разговоры после отбоя были запрещены.

Я выставила четыре пальца на одной руке и пять на другой. Она издала слабый вздох. На лице отразилось чувство, уже неведомое мне самой, и я отвернулась, чтобы распустить ремешок шлема. Я положила его на тумбочку вместе с камерой и коммуникатором. Затем сбросила одежду, быстро надела спортивный костюм – мне всегда было холодно – и улеглась в свою узенькую постель.

Не в силах смотреть на искаженное унынием хорошенькое личико Эвер Пятьдесят шесть, я отвернулась к стене. Мне стало неуютно. Четыре года, с тринадцатилетнего возраста, мы делили одну комнату, но я так и не привыкла к ее человеческим излияниям чувств.

Я закрыла глаза, но людские крики в голове не умолкали.

Крики я ненавидела. Их крик был моим криком. Первым, что я запомнила, когда проснулась рибутом, был пронзительный визг, который отражался от стен и звенел у меня в ушах. Я еще подумала: «Что за идиотка так голосит?»

Это была я. Это я вопила, как торчок на двухсуточной ломке.

Позорище. Я всегда гордилась стойкостью в любой ситуации. Спокойствием – в случаях, когда взрослые сходили с ума.

Однако в возрасте двенадцати лет, очнувшись в больничной покойницкой через сто семьдесят восемь минут после смерти, я закричала.

Я кричала, когда меня клеймили штрихкодом, личным номером и моим человеческим именем – Рен Конноли. Кричала, когда заперли в камеру, когда препроводили в челнок, когда поставили в строй с другими бывшими, тоже размертвленными детьми. Я кричала, пока не прибыла в здание КРВЧ – Корпорации развития и возрождения человечества. Там мне сказали, что я умру, если не перестану кричать. Вести себя как дитя человеческое – значит умереть. Неподчинение приказам тоже означало смерть.

И тогда я умолкла.

Глава вторая

– Как думаешь, симпатичные ребята будут? – спросила Эвер, когда я заправляла в брюки черную рубашку.

– А Семьдесят два был не симпатичный? – отозвалась я и обернулась, приняв веселый вид. Ей нравилось, когда я улыбалась.

– По мне, так придурок, – сказала она.

– Согласна.

– Мне кажется, наше воздержание как-то слишком затянулось.

Я зашнуровала ботинки, раззадорившись уже искренне. Новые рибуты прибывали каждые шесть недель, и многие видели в этом шанс пополнить резерв партнеров.

Свидания нам не разрешали, но исключить их полностью не могли – судя по противозачаточному чипу, который вживляли в руку всем рибутам женского пола в первый же день.

Лично для меня новые рибуты означали всего-навсего начало очередного тренировочного цикла. На свидания я не ходила.

Дверной замок щелкнул, как бывало каждое утро ровно в семь, и прозрачная дверь отъехала в сторону. Эвер вышла первой и в ожидании меня принялась собирать в узел длинные каштановые волосы. Она часто ждала меня по утрам, чтобы вместе пойти в столовую. Я считала это проявлением дружеских чувств – так делали и другие девушки – и не возражала.