Переводные картинки
Шрифт:
Предложение было нахальное. Какие уж там гонорары! Если даже Набоков был вынужден преподавать.
Энн согласилась. Кстати, это был единственный трезвый и дальновидный финансовый шаг, который я предпринял в Америке.
Что такое "Ньюйоркер"?
И вот она звонит:
– Я отослала перевод Иосифу. Он передал рукопись в "Ньюйоркер". Им понравилось. Через два-три месяца рассказ будет напечатан.
Я спросил:
– "Ньюйоркер" - это газета? Или журнал? Барышня даже растерялась от моего невежества. С таким же успехом я
– "Ньюйоркер" - самый престижный журнал в Америке. Они заплатят вам несколько тысяч.
– Ото!
Откровенно говоря, я даже не слишком удивился. Наверное, потому, что слишком долго всего этого ждал.
Мармеладовая роза
Линда Ашер - заведующая отделом прозы в "Нью-йоркере". Она же с восьмидесятого года мой постоянный редактор.
Линда позвонила мне в конце июля. Пригласила на ланч в ресторан "Алгонкуин", угол Сорок третьей и Шестой. Я почему-то сразу догадался, что это шикарный ресторан.
Звоню Энн Фридмен, спрашиваю:
– Как я должен быть одет? Слышу:
– Ведь ты же писатель, артист. Ты можешь одеваться как угодно. А днем - тем более. Так что не обязательно являться в смокинге. Можно и в обыкновенном светлом костюме.
Неплохо, думаю. У меня и пиджака-то человеческого нет. Есть свитер, вязанью жилет и джинсовая куртка.
Звоню поэту Льву Халифу. Благо мы с ним одинаковой комплекции. Халиф мне уступает голубой пиджак, который ему дали в синагоге. И галстук цвета вянущей настурции.
Как я и предполагал, "Алгонкуин" - самое дорогое место в этой части Нью-Йорка. Интерьер в старинном духе: бронзовые канделябры, гобелены, мельхиоровая посуда. Линда Ашер - маленькая стройная женщина, пренебрегающая косметикой. Она, естественно, не говорит по-русски. Ваш покорный слуга, что менее естественно, так и не овладел английским. При этом как-то мы с ней все же объясняемся. Каким-то непонятным образом беседуем между собой. Может быть, дело в категорической американской установке на понимание?' Здесь так: говорите ясно, медленно, отчетливо - и вас поймут. На каком бы языке вы ни изъяснялись. Мама в супермаркете то и дело заговаривает по-грузински. Просто от смущения и растерянности. И ее понимают.
Я с испугом листаю меню. Читаю его, как Тору, справа налево. Шестнадцать долларов - "Потроха а-ля Канн". Восемнадцать девяносто "Фрикасе эскарго с шампиньонами". Двадцать четыре пятьдесят - какое-то "Филе Россини". "Лобстер по-генуэзски" - цена фантастическая. Прямо так и сказано - "цена фантастическая". Это у них юмор такой. Хватает совести шутить.
Листаю меню. Стараюсь угадать какое-нибудь технически простое блюдо. Что-нибудь туго оформленное, сухое и легко поддающееся дроблению. Вроде биточков.
Останавливаюсь на каком-то загадочном "Соте эрб де Прованс". Мне приносят нечто тягучее, рыхлое и бесформенное. Но с мармеладовой розочкой в центре. Коснешься вилкой - пружинит. Тронешь ножом - выделяется жир.
От ужаса я теряю способность есть. То есть буквально не могу разжать зубы. Как бультерьер с его ужасной мертвой хваткой.
Сижу, курю, пью минеральную воду. Коньяк, джин, виски отвергаю, причем с негодованием. В кармане у меня новенькая стодолларовая бумажка. Я слышу, как она шуршит. А моя дама чуть ли не шестой коктейль себе заказывает. А я, стало быть, из экономии пью "Виши".
За спиной у меня какой-то господин во фраке. Зажигалку мне протягивает, воду наливает. Одет, естественно, лучше меня. И лицо на зависть благородное. Такое ощущение, что Гарвард закончил.
От всего этого меня едва не парализовало. Слышу, Линда говорит о моих рассказах, которые "Нью-йоркер" вроде бы хочет и дальше печатать. Я в ответ киваю. Достаю из пачки сигарету. Тянусь к бутылке "Виши". Господин делает шаг вперед. Щелкает зажигалкой. Наливает воду. Так... Русский писатель близок к обмороку.
Тут я не выдержал и сказал:
– Линда! Позвольте вам кое-что объяснить. Я в чужой стране. Фактически не говорю по-английски. Не привык к дорогим ресторанам. На мне пиджак Халифа... Халиф - это не фирма, а мой товарищ. Не перебивайте!.. Линда! Я чувствую себя идиотом. Вам это понятно?
Линда Ашер выпила коктейль, подумала и говорит с обидой:
– Все это даже американке понятно. Затем принесли счет. Я к нему честно рванулся. Однако Линда решительно вытащила из моих неплотно сжатых пальцев коричневую бумажку, увенчанную цифрой - 209,14. Мягко и настойчиво произнесла:
– Это слишком дорогой ресторан. Вам он не по карману. И мне он не по карману. А это значит - платить должен мой босс, хозяин "Ньюйоркера".
И Линда небрежно предъявила официанту какой-то маленький глянцевый документ.
Продается роман
К осени в моей жизни появилась новая таинственная инстанция. Мне позвонил литературный агент Эндрю Уайли. Он просто сказал:
– Вы мне нравитесь. Я хотел бы заняться вашими делами.
Вероятно, я должен кое-что объяснить. Кто такой литературный агент? Чем он вообще занимается?
Пушкин написал когда-то:
"Не продается вдохновенье..."
Однако тут же добавил:
"Но можно рукопись продать..."
Вот и произошло на Западе разделение труда. Вдохновение - удел писателей. Продажей рукописи занимается литературный агент.
На Западе максимально усовершенствована и отработана косметика человеческих связей. Американцы страшно не любят оказываться в щекотливых, двойственных, неловких положениях. И, естественно, не желают ставить в такие положения других. А теперь представьте себе - вы автор романа. Вы напряженно беседуете с редактором. Хвастаете лестными отзывами о себе. Выпячиваете достоинства своей книги. Требуете максимальных гонораров. То есть ведете себя унизительным и неприличньм образом.