Перевертыш
Шрифт:
Октябрьский, кряхтя и опираясь руками о землю, присел над поверженным врагом, осматривая то место, куда попала пуля, потом поднял глаза на подошедшего Пана.
— Ты сам догадался, что можно и со спины его достать? — спросил Егор Алексеевич.
Пан пожал плечами. Ни о чем он не догадывался, просто увидел за доли секунды, что может произойти, если он не выстрелит, и по наитию выбрал место для удара.
— Ладно, — махнул рукой Октябрьский, — разборы полетов потом будут, если будут…
Подняв над головой скрещенные руки, Егор Алексеевич
— Может быть, у кого-то фонарик найдется? — спросил Егор Алексеевич, засовывая в кобуру так ни разу и не выстрелившего «семена».
— Так точно, — отозвался выходящий из-за угла дома Успенский.
Он уже кому-то оставил штурмгевер и выглядел привычно с пистолетом в руке. Вот только глаза у старшего сержанта до сих пор были ошалевшие, и он старательно прятал взгляд от начальства.
— Под окнами следов нет, — доложил он, и тут же спохватился: — Взвод у машины, ждет дальнейших распоряжений.
— Надо было сразу их обратно отправить, — посетовал Октябрьский, — ну, раз уж так получилось, то пусть подождут полчасика. А пока, молодежь, пойдем-ка со мной…
Пан осторожно положил винтовку на небольшую приступочку возле крыльца. Все-таки, внутри дома с «семеном» сподручнее. А Октябрьский тем временем взял из рук старшего сержанта фонарик и шагнул к двери. Пан, опережая московского гостя, грубовато оттеснил его плечом, толкнул дверь стволом пистолета и сразу же полунырком ушел от прохода влево, опускаясь на колено. Рванувшегося было следом Успенского Егор Алексеевич просто не пустил, закрыв собой проход и ворчливо заявив:
— Ну, и молодежь, все бы только первыми поглядеть…
Но глядеть в домике было не на что. Рассеянный свет фонарика прояснил абсолютно пустое внутреннее пространство, без мебели, без домашней утвари, даже извечных в любом хозяйстве тряпок не было видно, только маленькие занавесочки на окнах, снаружи выглядевшие нарисованными. И в центре пустого пространства, как жертва на языческом алтаре, лежала слегка раскинув рук и ноги, обнаженная мулатка.
Она даже не отреагировала на попавший в глаза свет, только заметно дернулись, сужаясь, зрачки. Пан поднялся на ноги и подошел поближе к мулатке. Оказалось, этого вполне достаточно, что б она ожила.
— Я живая, он отключен, — равнодушно и тихо сказала она, но слова её понял, вернее, прочувствовал, только Пан. — Требуется включить.
Подхромал и Октябрьский, посветил фонариком, разглядывая девушку с любопытством не мужчины, а профессора-энтомолога, поймавшего новое, забавное насекомое. Впрочем, как мужчина к мулатке ничего не ощутил и Пан. Слишком уж пассивной и холодной была её поза, слишком много
*
Всё утро и первую половину дня Октябрьского мучили короткие, бессвязные сны, которые он забывал, едва проснувшись. Просыпал Егор Алексеевич от мучительной тянущей боли в ноге, ругал себя за то, что, как мальчишка, увлекся ночью преследованием, побежал сам на захват, да еще и там, вместо того, что бы, как порядочный «представитель», руками водить из далекого и надежного укрытия со всеми удобствами, решил лично посмотреть на происходящее с близкого расстояния. «Вот тебе и близкое расстояние, вот тебе и посмотрел», — укорял он себя, с трудом сползая с постели.
Впрочем, было в этих укорах что-то наигранное, нарочитое, потому что собой Егор Алексеевич был доволен. И все, что предпринимал за это короткое время в далекой командировке за океан, оказалось правильным, а главное — результативным. Чего давненько не случалось. Не вообще в его работе, тут достижения были и — значительные, но вот в этой теме никак не удавалось добиться настоящего результата. И заплатить за этот результат всего лишь болями в ноге казалось Октябрьскому вполне приемлемым.
Правда сейчас, дохрамывая к выставленному в углу за ширмой большому отхожему ведру с крышкой, он думал только о болячке, прицепившейся к нему десяток лет назад и мешающей нормально жить и работать. Он всегда думал, как хорошо быть молодым и здоровым, когда хотел отвлечься от других мыслей.
За его спиной, в другой походной постели, заворочалась, замычала что-то во сне Марта. Она тоже переживала предрассветный набег на домик у берега океана. Да и кто же не переживал случившегося заново, хотя бы и во сне?
Здесь, в одной из отдаленных, просторных комнат бывшего губернаторского дворца, собрались на отдых все непосредственные участники вылазки: и капитан Мишин, и старший сержант Успенский, и рядовой Панов. Часть своей добычи — «Мартышку» — они «замуровали» в небольшую, смежную комнатку без окон. Видимо, сам зал когда-то служил кабинетом значительному чиновнику, а комнатка за ним — комнатой отдыха. Дверь в нее прикрыли, но даже не стали запирать на замок. Октябрьский почему-то был твердо уверен в безопасности для окружающих плененной вновь мулатки, да и Пан подтвердил это, покивав головой, мол, чувствую, что так, но почему…
Кроме непосредственных участников операции, в комнату загнали досыпать и доктора Соболева, и майора Прошина, но майор спать не стал, предпочтя дежурить у дверей, сидя на стуле. Да и то ладно, он успел подремать в то время, пока остальные бегали по побережью или лежали на гребне обрыва, всматриваясь в предрассветные сумерки. Да и кроме самого майора с противоположной стороны дверь охранял специальный пост, выделенных комендатурой солдат, и еще десятка два патрульных специально следили за окнам кабинета, пусть и находящимися на высоком втором этаже.