Шрифт:
Небольшая ошибка
Рубик звонит в дверь – звонок высоко, приходится прыгать, палец соскальзывает, поэтому трель выходит отрывистой, нервной, с одышкой («кто там – доставочка»). Дверь открывает худая блондинка с гигантской каменной грудью и висящей на нижней губе сигаретой. Она неприветливо щурится сквозь дым и выжидающе молчит. Рубик воздевает вверх коробку и планшет с ведомостью – двумя руками, как в молитвенном экстазе, в каждой по дару. Блондинка выводит на планшете ряд резких узелков, её ноздри хищно раздуваются, как капюшон кобры. В глубине квартиры что-то падает и бьётся, на последнем узелке ручка с визгом рвёт тонкую жёлтую бумагу, дверь с грохотом захлопывается перед носом Рубика. Рубик думает: «вот бы там была бомба, да, да, маленькая бомба», смотрит на облупившуюся краску, зачем-то ковыряет её ногтем и тихонько говорит «ппааххх», затем садится на велосипед и едет дальше – вниз по улице. Впереди ещё пять
Рубику нравится его работа: знай себе крути педали да стучись в двери, где тебе пусть и не всегда рады, зато всегда ждут; раздавай конверты, коробки, пакеты (большие и малые – как медведицы) – и думай, что там внутри – в конвертах, коробках, пакетах, а главное – за дверями, дальше которых его никогда не пускают. Каждая доставка – целая жизнь.
Вот дубовую дверь с номером сорок два распахивает гранд-дама, древняя, как ящер, сморщенная, как урюк; из-за двери тянет вишнёвым пирогом и сыростью. Гранддама степенно выводит величавую подпись с вензелями, снисходительно кивает и запирается в своём двухэтажном пенале с наверняка затёртыми обоями и окнами, наглухо закрытыми бархатными портьерами, – там она дрожащими артритными пальцами вскрывает конверт и вытаскивает любовное письмо от такого же древнего ящера (да, да), с которым делит сладкую горечь невозможности будущего последние сорок лет. Рубик цыкает велосипедным звонком и лихо мчит прочь от ящеров, их усохших соблазнов и вишнёвого пирога.
Железную дверь без номера открывает слепой мужчина. Рубику приходится вставлять ему карандаш в пальцы и прижимать руку к планшету, чтоб подпись была ровной. Мужчина рассеянно улыбается, глядит поверх Рубика и норовит погладить его по голове («славный малый, ты очень славный малый»). Рубик не считает себя славным, прикосновения слепца ему неприятны, зато можно заглянуть за спину и жадно рассмотреть прихожую: темно-серые стены, густо увешанные женскими портретами и трофейными рогами. Все рога разные, женщина – одна: яркая брюнетка с капризными наливными губами, изогнутыми в презрительной усмешке. Мужчина берет в руки тяжёлую коробку в крахмалистой упаковке, нежно ощупывает её и трясёт, снова улыбается: внутри гулко катается что-то надёжное. Рубик засовывает нос ещё дальше за порог и видит огромный холл. Его стены также плотно покрыты портретами и рогами – словно безумный мох, они уходят вверх, на второй этаж. Рубику нравится думать, что в коробке лежит большой костяной шар для боулинга – хозяин будет запускать его в пустой холл и доверчиво идти за ним на звук, потому что куда же ему ещё идти. Железная дверь тихо щёлкает языком, Рубик стоит перед ней ещё минуту и уходит – сегодня коробка не будет открыта, он это знает.
Железные двери, деревянные, обитые дерматином (с поролоном и без) и со стеклянными вставками, с почтовыми ящиками и мутными глазками, медными табличками с именами и неряшливыми безымянными цифрами, богатые, бедные, надёжные, худые – каждый день они открываются Рубику ненадолго и лишь для того, чтобы жадно поглотить коричневые свёртки из его рук. Конечно, ему хочется прежде заглянуть в них, но откуда-то он и так знает, что внутри, а то, что кроется за дверями, интересует его гораздо больше. Рубик воображает себе, как его приглашают в дом, предлагают присесть, выпить чаю, принимают пальто и фуражку, спрашивают имя, учится ли он, где его родители, есть ли у него девушка и был ли он уже в новом кинотеатре на площади, но дальше «хорошего дня» он никогда не заходил.
(Впрочем, однажды молодая женщина улыбнулась ему, принимая большой хрустящий свёрток, и Рубик долго кружил по кварталу, дрожа от возбуждения и ударов брусчатки по колёсам, пытаясь успокоиться, и думал: «там должно быть платье, пожалуйста, длинное шёлковое платье», а через три дня снова увидел её выходящей из дома. На ней было шёлковое платье (новое ли – непонятно, не разглядеть) и длинные перчатки по локоть, за который её цепко держал мужчина средних лет. И Рубик потом долго ещё ждал посылки на их адрес, мстительно представляя себе, что в ней окажется мышеловка, которая сработает, как только один из них откроет пакет, но больше им посылок не было; а ещё – совсем недавно – он долго стоял в темной прихожей и мялся с ноги на ногу, ожидая, пока выйдет хозяин, и даже почти прокрался на свет из тёплой кухни, где на порог выскочила толстая женщина в чёрном платье и замахнулась на Рубика тряпкой, но тут заметила коробку в руках и почти ласково вытолкала его на улицу громадным животом. Там Рубик твёрдо решил, что в коробке должны были быть чашки, тонкие дорогие фарфоровые чашки, и тут же услышал за дверью звон).
Под Рубиком уютно стрекочут спицы, в корзине подрагивает последний свёрток на сегодня, отвезёт его – и можно будет отправиться к себе, перед сном представлять все дома, в которых так и не побывал. Библиотека в доме лысого старика, которому привёз складную удочку, нежная гостиная в мансарде непрерывно кашляющей женщины, расписавшейся за спортивный купальник, просторная
«Правда?», удивляется женщина и добавляет: «а у нас гости», тянет всех к столу и говорит: «давайте пить чай, это Рубик, он принёс нам посылку, кстати, где она, Лорд? О нет, Лорд», и снова убегает, а Рубик сидит за столом, тихо пьёт остывший чай, шевелит пальцами наконец согревшихся ног и думает: «какие к чёртовой матери мафиози, господи», а через три дня он останавливается у газетного киоска, пытаясь выкорчевать из жирной цепи складку брюк, видит заголовок: «молодой бизнесмен найден мёртвым на берегу городского канала» и фотографию на первой полосе. Лицо Рубика пылает, он с силой рвёт ткань, выкидывает из корзины конверты, коробки, пакеты. И бесконечно долго крутит педали, думая: «там должна была быть ошибка, пожалуйста, большая, большая ошибка».
Наш усталый Валентин
От крыжовника на коже оставались частые мягкие занозы. Валентин задумчиво трогал их щетину – короткую, тонкую, словно игрушечную, – и щекотно проводил ею по губам, воображая, будто пальцы стали кактусами или крохотными ежами, в общем, чем-то нестерпимо нежным и чужим. Ещё четверть ведра, и можно будет лечь в гамак, натянутый между двумя соснами, листать сырые страницы старой энциклопедии, а потом вздремнуть или даже пойти на речку – да что угодно можно будет, степенно рассудил Валентин. Через час от жары загудел воздух, по дороге вдоль участка проплёлся грузовик, гремя газовыми баллонами; «а нам вчера как раз поменяли», зачем-то вслух сказал Валентин, с кряхтением поднял полное ведро слабыми руками и медленно, чтоб не развернуть, пошёл к дому. Вечером нужно ехать в город: на вторник назначена комиссия в кардиологии, в очереди стояли с осени, как тут пропустить, а там уж посмотрим.
На крыльце сидел Лев – седой, худой, величавый – и властно крутил ручки приёмника, зажав зажжённую сигарету в жёлтых пальцах. Приёмник шумно свистел и завывал, как пушкинская вьюга, – от этих звуков и запаха дыма Валентину сделалось сладко и уютно.
– Садись, – приветливо сказал Лев, подумал и строго добавил: – Закурить не предлагаю.
Валентин понимающе улыбнулся и примостился на ступеньках рядом. Лев наконец поймал волну – из динамика монотонно забубнил диктор.
– Сашка в семь за тобой приедет? – спросил Лев. – Ты уже собрался? Во вторник комиссия?
На все вопросы Валентин рассеянно кивал головой. На ступеньку перед его ногами уселся павлиний глаз и гипнотически гипнотически покачав крыльями.
– Ты боишься? – тихо спросил Лев.
Валентин пожал плечами. Павлиний глаз нехотя поднялся и улетел, через два метра неуклюже рухнув в клубничную грядку.
– Не бойся. Пойдём обедать, – сказал Лев.
И они пошли в дом.
На обед была окрошка, которую Лев делал по личному тайному рецепту и только на сыворотке (квас и кефир он отчего-то презирал). Валентин лихо расправился со своей миской и даже взял добавки, чего с ним не бывало давно (было видно: Льву приятно). Помыл тарелку, достал с полки увесистый том и понёс его во двор, к гамаку, прочно ушедшему в тень.