Перевал
Шрифт:
— Ложись! — крикнула Дарья Михайловна и с силой потянула к себе девушку. — Ложись и замри!
Дарья Михайловна догадывалась, что самолеты пошли на новый заход и наверняка вернутся. И они действительно вернулись. Теперь для летчиков было больше целей. Дарья Михайловна кричала людям, чтобы они ложились. И еще кто-то кричал. И некоторые падали на землю. Только трудно было понять — сами они падали или скашивали их немецкие пули. Окрики действовали не на всех. Дарья Михайловна видела, как седая растрепанная старуха в длинном черном платье, едва самолеты ушли на новый разворот,
Немцы улетели, а в степи долго стоял крик. Люди разыскивали родных и близких. В стороне от дороги наскоро хоронили убитых и двигались дальше на восток.
— Да, надежное у тебя укрытие, — проговорила Дарья Михайловна девушке, шагавшей рядом с ней, и кивнула на зонтик.
— Очень даже надежное, — ответила девушка. — Маскировка. Фашист подумает, что цветочки-василечки. Меня Тоней зовут, — доверительно сообщила она. — Гарбузова Тоня. Когда я отдыхала в Артеке, мы в войну играли. Там нас учили маскироваться.
— А меня зовут Дарьей Михайловной. А это Ванюшка. Иван Степанович.
— Тяжело вам, Дарья Михайловна, давайте помогу.
— Как же ты поможешь, руки заняты, да и чемодан тяжелый — не унесешь.
— А мы мигом. — Тоня сложила зонтик, продела его в ручку чемодана. — Давайте вдвоем. Так легче.
Справа, невдалеке от дороги, под пологим спуском, заблестели на солнце гладкие воды реки. Это Дон, обогнув заросшую редким ивняком косу, вынырнул от Старочеркасска и приблизился почти к самой дороге у станицы Аксайской.
Люды бросились к реке. Одни торопливо раздевались, другие прямо в одежде, оставляя на берегу узлы и чемоданы, кидались в воду.
Тоня, не снимая платья, медленно вошла в воду, окунулась, смешно, «по-собачьи», стала барахтаться возле самого берега. Она смеялась, выкрикивала что-то звонким голосом, подхватывала пригоршнями воду, подбрасывала вверх и ловила ртом прозрачные струи.
— Тоня, выходи! Пошли, пошли, — торопила ее Дарья Михайловна, наскоро обмывая лицо Ванюшке.
Она понимала, что надо спешить. И многие другие это понимали. Люди продолжали упрямо идти вдоль берега прохладной реки. Они торопились скорее добраться до переправы. Их должно быть три переправы — у станиц Багаевской, Мелиховской и Раздорской. Надо успеть переправиться раньше, чем пойдут на левый берег Дона войска. Тогда через переправу не прорваться.
Усадив на закорки Ванюшку, подхватив вещи, они заторопились дальше. Освеженная речной прохладой, Тоня зашагала еще легче. Мокрое платье, усыпанное васильками, прилипло к телу и четко обозначило ее хрупкую, полудетскую фигуру.
— Сколько тебе лет, Тоня? — спросила Дарья Михайловна. — Ты школу успела закончить?
— Я?.. Что вы! — засмеялась Тоня. — Я три курса пединститута успела закончить. Я немецкий изучала.
— Это почему же?
— Проклятый язык, фашистский.
— Ну это ты напрасно, Тонечка. Немецкий язык ни при чем. Фашисты разговаривают и на итальянском, и на…
— Знаю, знаю, — перебила Тоня. — Мне и дедушка это вдалбливал: «Немецкий язык — язык Генделя и Шиллера, Гейне и Моцарта, Бетховена и Гете…» Знаю. Но я слышала в Ростове в сорок первом этот язык. Как я их ненавижу! За что они убили маму? За что?! Собрали на Театральной площади ни в чем не повинных людей и там же у стены дома расстреляли. За что?!
— Успокойся, Тонечка, успокойся. Это фашисты, гитлеровцы.
— Нет, я не успокоюсь. Я пойду в школу разведчиков.
— А где твой отец?
— Папа погиб в Севастополе. Он был моряк.
— С кем же ты жила в Ростове?
— С дедушкой. Он не захотел уходить. Музей свой не решился оставить. Он у меня смотрителем музея работает. А для кого теперь музей? Для фашистов?.. И меня дедушка не хотел отпускать. Не знаю почему. Только я убежала. Вы не смотрите, что я вроде хрупкая. Это я с виду. А так я — ого! — Тоня расправила узкие плечики, смешно тряхнула светлыми, уже высохшими на солнце кудряшками и зашагала быстрее, увлекая за собой Дарью Михайловну.
Они, прибавляя шаг, обгоняли на обочине беженцев. Если не успеть к переправе — отрежут немцы. Тогда придется возвращаться назад в Ростов.
Перед глазами Дарьи Михайловны почему-то все время стояла обезумевшая, беззащитная, в бессильном гневе старуха в длинном черном платье, с распущенными седыми волосами. Дарью Михайловну не оставляла мысль, что и сама она может оказаться такой в оккупированном Ростове — беззащитной, в бессильном гневе. Впрочем, уже теперь и она, и Тоня, и все эти люди, бредущие на восток, — беззащитны, в бессильном гневе.
Но почему же так? Как случилось, что эти люди оказались в таком положении? Почему немец может безнаказанно их расстреливать? Сколько помнит себя Дарья Михайловна, сколько помнит свою жизнь с мужем — Андреем Севидовым, вся она, эта жизнь, была связана с армией. Армией-защитницей. И теперь дивизия генерала Севидова защищает советских людей здесь, на Южном фронте, — где-то совсем рядом. Так неужели же не остановит наша армия это дикое нашествие? Остановит. Иначе не может быть… Но когда наступит расплата? Когда придет возмездие? Ведь гибнут, гибнут беззащитные люди!
…У станицы Багаевской под непрерывной бомбежкой переправлялись войска. Переправа не была прикрыта от ударов с воздуха ни артиллерией, ни авиацией, ни дымовыми завесами.
Беженцев повернули в обход к станице Мелиховской. Но и здесь переправа была забита войсками. От станицы до станицы все грохотало, скрежетало, ревело моторами. Чем ближе к реке, тем сильнее нарастал гвалт. У переправы поток беженцев, смешавшись с войсками, создавал паническую неразбериху. Дальше от реки, на обрывистом бугре и на пологих высотках, было спокойнее. Там в открытых траншеях мелькали фигуры бойцов и кое-где угадывались под маскировочными сетками спаренные пулеметы.