Перевал
Шрифт:
– Это демагогия! В горах земля нежнее пуха! Что ты знаешь?
– Здесь не просто горы, а северные горы,- сказал Бажан.
– На севере почва образуется медленно, а эрозия почти мгновенная. Ты что, радио не слушаешь, газет не читаешь?
– Что вы взъелись?
– заступился за приятеля Тоша.
– Мы не гулять ходили, а на разведку.
– Не будем спорить, - вступился механик.
– Давайте о переправе. Пойдем, Утробин, посмотрим лед.
– Вот это правильно, - смирился Утробин.
Лютов понял, что рассчитал верно. Если опытный бульдозерист и начал с крика, то не
"Зачем же тезку на съедение оставлять..."-улыбнулся про себя Лютов.
– А ты, Антон Семенович, предусмотрительный,- сказал Утробин.
– С умным человеком работать приятно.
Посмотрев в глаза бульдозериста, Лютов не приметил во взгляде ни издевки, ни иронии. Утробин вроде бы и не имел в виду, что командор нарочито быстро погасил распрю, готовую вспыхнуть между водителями.
Когда Тошка принес добротную пешню-коловорот, Утробин подчеркнуто придирчиво осмотрел ее, спросил: - Сам мастерил, Антон Семенович?
– Сам.
– Добрая вещь получилась!
– Торопился малость. Перед самым выходом закончил.
– Я ж в точку попал, когда говорил, что ты человек предусмотрительный.
Они сошли на лед, продолжая болтать о пешне. Снег на реке заметно осел и потемнел, стал ноздреватым. Кое-где торчали заструги, которые решили не ровнять: долго, хлопотно, а наметы невелики. Провертели пешней несколько дыр во льду, проверяя его толщину. У отбойного берега на галечном мелководье ледовый покров, как и предполагал начальник мостоотряда, оказался небольшим, уже подмытым, да и прогретым солнцем в затишье.
Пешней трудился Тоша. Лунки вырезали метрах в тридцати друг от друга. Прошли почти весь полукилометровый плес. Переправляться к удобному месту выхода на берегу приходилось наискось реки. Тараторин давно уж сбросил телогрейку и шапку. Дело оставалось за красивым свитером крупной вязки да транзистором "Селга", с которым Тоша не расстался и теперь, хотя вряд ли слушал развеселую танцевальную музыку, что передавал "Маяк".
– Ты, Тоша, старайся, - усмехнулся Утробин.- И спасибо скажи механику - не оставил он тебя на том берегу на растерзание собратьям. А зубы у них острые.
И понял Лютов - догадался, додумался до всего Утробин, чего Антону Семеновичу хотелось скрыть.
"Ну так, может, оно и лучше, что додумался,- решил про себя Лютов. Впредь не станет своевольничать".
Потом их заняли большие настоящие заботы, и Антону Семеновичу не осталось времени возвращаться к этим мыслям.
Сам Лютов предполагал прицепить бульдозеры к саням экскаватора веером. Однако Утробин предложил другое - цуг. Он обосновал свое соображение тем, что, случись все-таки худшее, затрещит лед под грузом в тридцать тонн и все машины окажутся в непосредственной близости от "Ковровца", не смогут помочь друг другу. Если же прицепить их цугом, колонна вытянется метров на шестьдесят. При проходе в самом опасном месте, у берега, головной бульдозер уж выползет на сушу и при необходимости по очереди вытянет остальных. А уж все-то вытащат с мелководья и экскаватор,
Понравилось Лютову и то, что свою машину Утробин поставил не головной, а "коренной", как он сказал, первой от саней.
– Удобно командовать,- объяснил Утробин.
Теперь, когда пришло время действовать, грузноватый Утробин как-то подтянулся, грубое лицо его сделалось решительным, и голос звенел.
– А ты где мыслишь быть?
– неожиданно обратился он к Лютову.
– Командуй...
– ответил Антон Семенович.
– Двух вожаков в стае не бывает.
– He бывает...
– Хорошо сказано. Потому - не мельтеши на льду. Оставайся здесь вот. На этом берегу. Понятно?
– и добавил помягче: -Я ведь как лучше хочу.
– Ясно. Командуй переправой. Я на тебя полагаюсь. "Умен, бес,- глядя на удаляющихся по льду Утробина и Тошку, подумал Антон Семенович.- Освободил-таки себе руки. Развязался со мной. Что ж, пожалуй, он и прав. Два командира, две головы в трудном положении, требующем немедленных решений, - не тот случай, когда говорят: ум хорошо, а два лучше".
Лютов прошел на берег, присел на валежник неподалеку от уреза реки, достал сигарету и закурил, щурясь от слепящего отраженного света. Солнце било как раз вдоль русла. Где-то рядом с механиком тонким птичьим голосом звенела струйка воды, стекая в реку. Было тихо и казалось даже душно, потому что обнаженная земля прогревалась быстро и парила, Но с ледяной реки тянуло строгим холодом.
Хотя и издалека, однако, видел, а вернее, чувствовал Лютов, как пристально, с недоумением глядели в его сторону парни, остававшиеся на том берегу. Бажан, Гурамишвили и экскаваторщик Бубенцов стояли, выстроившись в ряд, будто по команде "вольно", и ждали идущего к ним Утробина. А ему предстояло объяснить, почему командор, только что едва вдрызг не разругавшийся с бульдозеристами, нарушившими дисциплину и проведшими машину по заповедному склону, поставил одного из них руководить переправой.
"Ничего, догадаются почему. На то они и в армии служили", - подумал Лютов.
Посиживать да посматривать на приготовления к переправе было почти невыносимо. Но Лютов заставил себя как бы привариться к валежинке. Начни он бродить по берегу, парни могли бы понять, что Лютов мотается от неуверенности и в Утробине, и в них, а привлекать к себе внимание не стоило: ведь все обговорили, утрясли, оставалось выполнить решенное. Да и не ощущал сейчас Лютов в себе недоверия к Утробину. Не об авторитете бульдозериста, не о его желании покрасоваться, а о его собственной, может быть, жизни или смерти шло дело, о жизни ребят и целости машин. Этим Утробин шутить не будет. Не такой человек.
За безотказность моторов ручался он сам, Лютов.
Механик видел, как Утробин собрал вокруг себя ребят, долго объяснял им что-то. Очевидно, договаривался о командах, которые будут подаваться жестами. За ревом двигателей голоса на реке не услышишь.
Все шло заведенным порядком: сцепляли тросы, приноравливались к обусловленному движению.
Головным шел Тоша.
Это Лютов отметил и согласился про себя с Утробиным.
За Тараториным - Бажан, Гурамишвили и за "коренного" - сам Утробин.