Перестрелка Шарпа
Шрифт:
— Выходим с рассветом, — улыбнувшись, сказал Эро. — Ночью мои люди распустят слух, будто мы планируем окружить Авилу. К завтрашней ночи, майор, каждый партизан на пятьдесят миль в округе будет поджидать нас на дороге в Авилу.
А Эро будет в другой стороне, стремясь к крепости, мнящей себя в безопасности.
Нечто необъяснимое было в том, как в Испании распространяются новости. Шарп не видел никого на полях, оливковых рощах и виноградниках на той стороне реки, только несколько стариков, приглядывающих за быками,
— Это особое место! — заявила она.
— Авила? — спросил Шарп, — особое место?
— Там жила святая Тереса.
— Ну тогда конечно, особое, — саркастически заметил Шарп.
— Что ты можешь знать, протестантская свинья?
— Я вовсе не свинья. Не протестантская, и вообще никакая.
— Ну тогда языческая свинья, — сердито сказала Тереса, глядя на восток. — Я должна быть там, — добавила она.
— Не стану тебя удерживать, — сказал Шарп, — но я этому не рад.
— Ну и плевать на твою радость.
— Твои люди — это мои дозорные, — сказал Шарп. — Если кто-либо пройдет по этой дороге, — он указал на юг, — они первыми их увидят. — Партизаны Тересы наблюдали за предгорьями, готовые сказать назад и предупредить Сан-Мигель о любой опасности, показавшейся со стороны Сьерра-Гредос. — Как далеко до Авилы?
Тереса пожала плечами.
— Миль пятьдесят.
— И почему же лягушатники направились туда?
— Грабить, разумеется! Там богатые монастыри, кафедральный собор и базилика Санта-Висенте.
— И почему они идут грабить? — спросил Шарп.
Тереса хмуро взглянула на него, раздумывая, почему он задал такой глупый вопрос.
— Потому что они лягушатники, разумеется! — сказала она. — Потому, что они мразь, слизняки, которые выползают из задницы дьявола пока Бог не видит.
— Но ведь церковные богатства спрятаны, — сказал Шарп.
Шарп прошел через бессчетное количество испанских городов и деревень, и везде ценное церковное имущество было закопано, замуровано в стены или укрыто в пещерах. Он видел ценные алтари, слишком большие, чтобы их перетаскивать, покрытые глиной или известью в надежде, что французы не догадаются, какую ценность они скрывают. Но он никогда не видел, чтобы церковь выставляла свои богатства тогда, когда французы находятся в неделе пути.
— Почему Авила хранит сокровища в открытую?
— Откуда мне знать, — возмущенно ответила Тереса.
— А лягушатники, черт возьми, прекрасно знают, что церковные богатства спрятаны, — сказал Шарп. — Так зачем же они идут туда?
— Ну скажи мне, зачем? — сказала Тереса.
— Затем, что они хотят, чтобы мы думали, будто они идут туда, вот зачем. А в это время ублюдки идут в другое место. Черт подери! — Он повернулся и посмотрел на юг. Может он нервничает? Может его пугает необходимость защищать покинутый форт на задворках большой войны?
Или это интуиция, выработанная за пятнадцать
— Оставь своих людей здесь, любимая, — сказал он Тересе. — Потому что сама ты, полагаю, пойдешь убивать лягушатников.
Он подскочил к бойнице и взглянул вниз на мост.
— Сержант Харпер!
Харпер показался из ниши, выстроенной в стороне от дороги, поморгал от яркого света, и взглянул на Шарпа, который, стоя на крепостной стене, отражался на фоне неба.
— Сэр?
— Передайте майору Таббсу, сержант, не будет ли он любезен передвинуть свой обоз на мост. Забаррикадировать, понимаешь? Возьми двадцать стрелков и иди на ту ферму, — указал он на юг, — и делай все это побыстрее!
Тереса положила свою ладонь ему на руку.
— Ты думаешь, французы идут сюда, Ричард?
— Я не думаю, я знаю! Знаю это. Не знаю почему, но знаю, что сюда. Негодяи проскользнули мимо парадной двери и идут через черный ход.
Майор Таббс, вспотевший в полуденный зной, с сопением выбрался на внутренний двор.
— Вы не можете блокировать мост, капитан Шарп! — запротестовал он. — Это общественный проезд.
— Если бы у меня было достаточно пороха, я бы взорвал этот мост к чертовой матери.
Таббс посмотрел на суровое лицо Шарпа, потом поглядел на юг.
— Но ведь французы не идут, смотрите.
Пейзаж на юге был удивительно мирным. Ветер колыхал маки, колосья и листья на оливковых деревьях. Не было ни дыма от сожженных деревень, ни клубов пыли, поднятых тысячами сапог и копыт. Обычный летний пейзаж, согретый кастильским солнцем. Благорастворение воздухов и в человецех благоволение.
— Однако они идут, — настойчиво сказал Шарп.
— А почему бы нам тогда не предупредить Саламанку? — спросил Таббс.
Хороший вопрос, чертовски хороший, но Шарп не хотел произносить ответ. Он знал, что должен предупредить Саламанку, но боялся поднять ложную тревогу. Это была всего лишь интуиция, которая противоречила мирному пейзажу, но что если она ошибается? Допустим, что из Саламанки выйдет полбатальона пехотинцев и батарея орудий, а с ними конвой снабжения и эскадрон драгун, и все это напрасно? Что они подумают? Что капитан Шарп, выходец из рядовых, оказался паникером? На него нельзя рассчитывать. Он может быть полезен в рукопашной, где надо убивать лягушатников, но, оказавшись один в жалком городишке, захныкал, как девчонка?
— Мы не будем предупреждать Саламанку, — твердо сказал он Таббсу, — потому что мы справимся с ублюдками сами.
— А вы сможете? — с сомнением спросил Таббс.
— Вам приходилось бывать в битве, майор? — резко спросил он Таббса.
— Мой дорогой друг, я в вас не сомневаюсь! — Таббс поднял руки будто хотел защититься от Шарпа. — Просто я нервничаю, я ведь не солдат как вы. Конечно, вы сможете.
Шарп молился, чтобы это было так, но знал, что не сможет. Он понимал, что должен просить подкрепления, но ему придется драться в одиночку, ибо он слишком горд, чтобы терять лицо и нервничать.