Перепутья Александры

Бахтиярова Анна

– Я и не...

– Поэтому ты не будешь работать с Коледовой, - предпочел не заметить мои слова шеф и поднял вверх ладонь, предвосхищая новые возражения.
– Саша, ты меня вообще слушаешь? Я не сказал, что МЫ прекратим заниматься девочкой. ТЫ больше близко к ней не подойдешь. По крайней мере, в ближайшее время.

Я замерла с открытым ртом, пытаясь сообразить уставшим мозгом, к чему клонит начальник. Ведь интересная постановка вопроса получалась - если я не буду искать в Потоке Алису, тогда... тогда... Ах ты пропасть! Ну казнь египетская!

– Она согласилась, да?
– кулаки невольно уперлись в бока.
–

Вы уговорили Светку вернуться или сама захотела?

– Я убедил ее помочь нам, - Семеныч старался говорить мягче, нутром почуяв, что озверела я с пол оборота и уже успела достичь точки кипения.
– С большим трудом, к твоему сведению.

– Значит, Светка будет заниматься Алисой, а мне вы поручаете Кирилла?
– осведомилась я, покусывая губы, и демонстративно отвела взгляд от лица шефа.

– Света продолжит поиски девочки. Если доберется до нее, подключим тебя, - пояснил Семеныч. Крякнул и огорошил еще одной новостью.
– С Кириллом будете работать вместе.

– Что-о-о?!
– кипящий чайник внутри меня принялся бушевать и плеваться кипятком во все стороны.
– Значит, приставляете ко мне шпиона?!

– Наблюдателя!
– гаркнул шеф, пойдя багровыми пятнами.
– Глупая, самодовольная девчонка! Пораскинь мозгами, наконец! Если твои доводы верны, и ОНИ объявили войну, Поток для тебя становится слишком опасен. Я даже знать не буду, если дела пойдут наперекосяк. Света сможет наблюдать, и, в случае угрозы, сообщить мне, а я сразу выведу тебя на поверхность. Это предосторожность, способ подстраховать тебя, а не навредить.

Я молчала, не представляя, что ответить начальнику. Конечно, его доводы звучали очень даже здраво. Учитывая последние события, Поток мог расправиться со мной в два счета. Катком переехать, к примеру, или трактором "Беларусь". Вообще-то, я утрирую. С тяжелой техникой, объявившей сезон охоты, я разберусь с закрытыми глазами. Но вот с Пеленой сражаться и впрямь долго не получится...

Но Светка... Готова ли она страховать меня? Не привлекательней ли покажется возможность промедлить? Позвать на помощь несколькими секундами позже? Семеныч верит, что Светка подобного не совершит. А я? Я готова поверить бывшей подруге? Вручить ей свою жизнь, упаковав в подарочную бумагу?..

Глава 10. Призраки прошлого

2003 год

Моя жизнь превратилась в нескончаемый "День сурка". В повторяющийся по одному и тому же сценарию сон. Вот только я не просыпалась, а брела и брела по кругу. Я практически поселилась в отделении. Уезжала домой лишь на пять-шесть часов. Не столько ради сна, сколько из-за Дуськи с Леськой, контрастного душа и желания сменить обстановку. Иначе начинало казаться, что больничные стены хотят меня раздавить. Временами мне и впрямь мерещилось, что они сдвигаются.

По десять (а то и больше) раз в сутки я навещала Вовочку, по-прежнему, прибывающего в глубокой коме. Не сказать, что я особенно пеклась о сводном брате. Необходимо было что-то отвечать в телефонную трубку каждые пятнадцать минут. То папе, то Алле, то Вадиму, неизменно задающим один и тот же вопрос:

– Как он?

Им не разрешали сидеть у Вовиной постели. В реанимации родственникам делать нечего - таково правило большинства больниц. И наша - не исключение. Поэтому они донимали меня. Я подозревала - устанавливали очередность, кто следующим набирает мой номер,

чтобы не довести до белого каления. Но я все равно злилась. Так и хотелось закричать в телефон - а как может чувствовать себя человек, едва не оставивший половину мозга на лобовом стекле?! Я, кажется, забыла упомянуть, что Вовочка не счел нужным пристегнуться.

Разумеется, я не желала смерти "вздернутому носу". Боже упаси! Но никак не могла избавиться от гнева. От мысли, что брат получил по заслугам. Я еще не забыла мой автобус, упавший с моста шесть лет назад. Собственную кому. Пассажиров, которые не вернулись домой. Спустя время я пересилила нежелание знать подробности, перечитала все статьи, которые нашла в старых газетах. Разглядывала фотографии погибших. Плакала и мысленно просила прощения. Словно я была им должна. За то, что не ушла вместе с ними...

На автопилоте я продолжала следить за тремя пациентами, родные которых согласились использовать в лечении экспериментальный препарат. Делала пометки в картах и в собственном журнале. Фиксировала дозировки лекарства, показатели жизнедеятельности организмов "моих" больных. От рекрутирования родственников новых пациентов я отказалась. На время. Не в том я состоянии, чтобы кого-то убеждать, излучая добродушие и уверенность.

Не знаю, обрадовала ли внезапная капитуляция Кондратьева. Меня больше не интересовала реакция главы отделения. Пусть хоть польку-Янку в коридоре станцует со всем персоналом! Или на лампочке от счастья качается! Я глубоко ушла в себя, позабыв о ведущейся войне и практически полностью сдала отвоеванные ранее позиции.

– Сань, очнись!
– тормошила Любаша, понимая насколько далеко мои мысли. Медсестра не была бы собой, если б оставила меня в покое. Во время дежурств приносила кофе с молоком, твердя, что просто черный - зло. Напоминала о необходимости поесть и щедро делилась собственным обедом, игнорируя громогласные протесты.
– Не впадай в спячку, не сходи с ума, - требовала она, видя, как вместо того, чтобы заняться полезным делом, я тупо смотрю в одну точку или рисую на листе бумаги крылатую лошадь.
– Брось ты все, поезжай домой, проспи целые сутки, наконец! От твоего присутствия он не очнется!

Милая Люба считала, что я таю на глазах из-за переживаний о Вовочке. Конечно, его катастрофа и болезнь сказались на самочувствии, но гораздо сильнее меня подкосил другой пациент - Максим Макаров из 341-ой. Я думала о нем двадцать четыре часа в сутки. Даже во сне пыталась интерпретировать то, что произошло со мной в его палате. Парень являлся мне веселым, улыбающимся во весь рот и абсолютно беззаботным. Ни одна тягостная мысль не оставила следа на воодушевленном лице.

Чем дальше я анализировала ситуацию, чем больше напрягала уставший мозг, тем крепче становилось убеждение, что Максим загремел в Поток. Я ничего не могла доказать, но отчего-то верила, что не ошибаюсь. А еще очень хотела узнать, почему именно этот больной привлек внимание Кондратьева. В том, что вредный доктор ведать не ведает о закольцованном мире я не сомневалась. Куда ему! Но он явно выяснил, что с Макаровым что-то не так. Может, у тех, кто в Потоке кома протекает иначе? Но сколько я ни сидела по ночам в его палате, сколько ни проверяла самочувствие парня, сравнивая его показатели с общепринятыми данными, могла сказать лишь одно - состояние Максима не выходило за рамки. Для комы, разумеется.