Перепутье (сборник)
Шрифт:
– Здравствуй, Шурик.
– А я…это… сонеты Шекспира выучил. – Воодушевился Чуркин – Хочешь, прочитаю?
– Не надо, Шурик… – чуть слышно сказала она и, опустив большие зелёные глаза, ушла.
Он посмотрел ей в след, ещё немного потоптался на месте, выбрал самый дальний свободный стол и долго сидел, не прикасаясь к обеду. «Бог мой! – думал Чуркин, вздыхая – Эх, Катюша, Катюша…»…
…А всё началось с той злосчастной «коряги». Тогда Чуркин думать не думал, что эта встреча примет такой оборот. Ему с Катериной было просто интересно и свободно. Потом он честно себе признался, что она ему нравится, и появился какой-то совсем другой оттенок в его отношении к ней. Не так, как это было у него с Ленкой: тогда
…Когда Чуркин вышел из проходной, мела позёмка. Стояли синие зимние сумерки. На душе у Чуркина тоже были сумерки, только – грустные. Почему-то вспомнилась школа, тройка закадычных друзей, называющих себя рыцарями Ордена Дон Кихота, какая-то пигалица с большим красным бантом на макушке, которая отчаянно отбивалась портфелем от наседавших на неё трех мальчишек, похоже одноклассников… Он медленно брёл, не обращая внимания на позёмку, и грустно улыбался воспоминаниям. Потом как-то машинально, свернул на какую-то тропку и очнулся только у железной двери, над которой, покачиваясь от ветра, горела лампа под жестяным абажуром.
– Тьфу ты! «Зюкайка»! – чуть не плюнул Чуркин. Подумал мгновение и решительно взялся за ручку железной двери.
В пивной было людно и шумно. Пахло пивом, табачным дымом и воблой. Чуркин взял две кружки пива, солёных сухариков, взглядом долго выбирал место, наконец, подошёл к столику, за которым стоял небритый дюжий детина. На столе стояла батарея пустых и полных кружек да куча рыбной шелухи.
– Можно?
– Валяй. – Разрешил детина, раздирая очередную тараньку.
Чуркин с удовольствием отпил несколько глотков, отправил в рот несколько сухариков и задумался. Слова вспоминались легко, как-то сами собой, и сливались в строчки:
– Ты утоляешь мой голодный взор,Как землю освежающая влага,С тобой веду я бесконечный спор…– Чего-чего? – вдруг услышал он голос детины, – Ты, вот чо. Если ты ведёшь со мной спор, дык, спорь вслух, а меня не боись: я мужик хоть и крутой, но справедливый – зря никого не обижу.
Чуркин смутился:
– Да, нет. Это я так… один сонет вспоминаю…
– А ты расскажи его.
– Что?
– Да сон этот.
– Да, понимаешь, это стихотворение такое, называется СОНЕТ, – пояснил Чуркин.
– Стих, говоришь… Сам сочинил?
– Да, нет. Шекспир. Английский поэт.
– Шекспир, говоришь… Это который – «быть или не быть»?
– Во-во. Он самый! – обрадовался Чуркин.
– Читай!
– Так это…тут это…
– Читай, читай… – разрешил детина, по-своему истолковав его нерешительность. – Читай! А тишина щас будет.
– А, ну, мужики! – зычным басом гаркнул детина. – Тихо!
Гвалт немного утих, но шум продолжался.
– Цыц, говорю! Это вам говорю я, Кузьмич! Цыц, значит – цыц!
Все притихли, недоумённо уставились на Кузьмича, а тот уверенно продолжал:
– Мы тут с вами пьём, балясы точим про баб, про работу, про политику, рыбалку – балаболим, одним словом, а человек, вот, – он хлопнул Чуркина по плечу, – сонеты Шекспира наизусть знает. Давай, Шекспир, рассказывай. Только громко и с выражением. Просвети их малость…
– Ты утоляешь мой голодный взор… – оглядевшись, робко начал Чуркин.
– Точно. Очень точно. – тихо проговорил Кузьмич, отпивая из четвертой кружки.
– …Как землю освежающая влага.С тобой веду я бесконечный спор,Как со своей сокровищницей скряга…Голос Чуркина крепчал и приобретал интонацию – «выражение»:
– …То счастлив он, то мечется во сне,Боясь шагов, звучащих за стеною…Кто-то уронил кружку. Бармен коршуном вскинул взгляд в ту сторону и успокоился: она не разбилась, но осталась лежать на полу.
– …То хочет быть наедине,То рад блеснуть сверкающей казною…Кто-то негромко кашлянул, на него со всех сторон зашикали.
– …Так я, вкусив блаженство пиру,Терзаюсь жаждой в ожиданье взгляда,Живу я тем, что у тебя беру,Моя надежда, мука и отрада…Стояли нетронутыми кружки с пивом, и ровно струился дым от забытых сигарет.
– …В томительном чередованье дней,То я богаче всех, то всех бедней.Чуркин закончил. Очнулся и смутился: в «Зюкайке» стояла тишина.
– Как верно сказано: «то всех богаче я, то всех бедней» – раздумчиво, тихо и даже грустно произнёс Кузьмич в полной тишине.
И, вдруг, раздались робкие хлопки, потом тишина взорвалась аплодисментами. Все подняли кружки с пивом, выпили за сонеты, за Чуркина, в смысле – за Шекспира – и тут же раздались голоса:
– Давай, Шекспир, читай ещё!
– Давай, давай, Шекспир, не стесняйся!
И Чуркин «давал». Он с упоением читал сонеты один за другим: к нему пришло вдохновение!.. Он выплёскивал с ними всю свою душевную боль и непонятное беспокойство и – его слушали!
А на улице мела метель. Раскачивалась под жестяным абажуром лампа, да где-то на крыше громыхал полуоторванный лист железа, как будто возвещая своим грохотом о каком-то важном событии четвёртого года перестройки…
…На следующее утро все средства массовой информации сообщили о завершении вывода «ограниченного контингента советских войск» из Афганистана.