Переподготовка
Шрифт:
Самогонке.
– Зайти, разве, к Марковне? Будить только... А, впрочем, таким делом занимается, - встанет.
Азбукин осторожно постучался в окно домика, где ютилась Марковна. Ответа не последовало. Слышалось лишь похрапывание, легко достигавшее улицы через окно с одной рамой. Азбукин постучался сильнее, и тогда окно распахнулось и из него высунулась фигура самой хозяйки.
–
– Есть, - вялым голосом ответила Марковна.
– Заходи.
Она засветила лампу и приоткрыла дверь. Азбукин вступил в дом. Здесь прежде всего ему бросился в нос запах тулупа, пота, а затем уж тот знакомый всем запах, которым пахнут небольшие помещения, кладовушки, где в течение нескольких часов кряду спят плотно поужинавшие люди.
– Лучше я уж в сенцах подожду, - сказал Азбукин.
Марковна не заставила ждать долго. Вскоре силуэт ее обозначился в сенцах. Она протянула Азбукину бутылочку и сказала:
– Вот беда-то, посуды мало. Это от лекарства бутылка-то. Возврати пожалуйста.
– Обязательно, обязательно возвращу. А сколько стоит?
– Сколько? Ну, что с тебя лишнее брать: десять лимонов.
– А на ячмень, Марковна...
– На ячмень? Ну, полпуда ячменя. Нужно бы больше, ну да, как служащему скидка. Чего со служащего-то драть?
– Спасибо, Марковна. Завтра притащу ячмень. А только тетке ни-ни.
– Ну, да это...
– Марковна не договорила, зевнув.
– А товарец забористый. Спирт, ей-богу спит.
– Ну, как, Марковна, дела?
– мямлил из вежливости Азбукин.
– Дела, как сажа бела. За товар-то с самой дороже берут. Говорят страшно. Милиция обыски делает. А сват Максим говорил, что скоро опять казенки заработают. В Москве то, говорят, водочные заводы во-всю работают.
– Тоже переподготовка, - съязвил Азбукин.
– Что ты говоришь?
– Нет, я так... Прощай,
Азбукин вышел.
Закрывая за ним дверь, Марковна еще раз широко и сладко зевнула и прошептала: - Ах, ты господи Иисусе Христе.
Очутившись на улице, Азбукин извлек из горлышка бутылки бумагу и,
– Без закуски, - с отвращением подумал он: но потом одной рукой приставил горлышко ко рту, другой заткнул нос как это делал при приеме касторки, и - большими глотками спустил вниз, в себя, вызывавшую тошноту жидкость.
Когда он опрокинул до дна бутылку, несколько минут было еще противное ощущение на языке и в горле, но потом приятное тепло разлилось по всему телу. Закружилась плавно голова, и Азбукин почувствовал себя так, что еслибы ему сказали: пойдем, Азбукин, сейчас на край света, - он ответил бы - пойдем.
Дома отворила ему тетка, по родственному, конечно, представшая перед ним в том одеянии, в каком спала.
– А, п-переподготовка, - заикаясь двинулся на нее Азбукин очевидно имея дело с галлюцинацией, а не с теткой.
– Что ты, ошалел?
– всплеснула руками тетка, на всякий случай отшатываясь от шкраба.
– П-переподготовка ты, - твердил тот упрямо.
Тут тетка стала обонять запах, исходивший от племянника, и, поняв, что при данных условиях сражение она может легко проиграть, отправилась в свое логовище, проворчав:
– Опять нализался.
Тем временем Головотяпск спал. Спокойно спали Лбовы, Молчальники, Секциевы, Налоговы, Василии Ивановичи, юрисконсульты, отцы Сергеи, спал весь чиновно-обывательский Головотяпск, убаюканный мирно журчащей сказкой, которую нашептывала Головотяпа о том, сколько плотов прошло по ней сегодня, какая сочная ядреная, как репа, отдающая самогонкой и махоркой, ругань рвалась с этих плотов, сколько за один только день положили себе в карман господа служащие в учреждении, именуемом "Головотяпо-лес". Головотяпск спал и видел во сне свиные рыла, просмоленные бочки, наполненные синим суслом сивухи, дохлых кошек на берегу Головотяпы, и - не видел того свежего морского простора куда течет Головотяпа, где струятся прекрасные, как видения, большие морские корабли, где дух захватывает от простора и солнца и новой жизни.
Да, новой, совсем новой жизни!