Переливание сил
Шрифт:
— Доктор, я хорошо себя чувствую. Можно ходить?
— С сотрясением мозга минимум десять дней лежать надо.
— Но у меня ничего не болит. Что вы меня зря лежать заставляете?
— Вы маляр, и я не буду давать вам советы, как лучше красить. Не понимаю. А вы в нашем деле тем более не понимаете.
Вступает в разговор еще одна больная:
— Мы здесь столько лежим, что теперь понимаем не меньше вашего.
Смешно, что говорит это она без улыбки. Еще смешнее — Олег начинает кипеть.
Нервы у него... Иногда
Увезли в Германию. Был где-то в лагере. Гоняли их на какие-то работы. Ждали освобождения. Пришли наши. После освобождения он довоевывал еще. Тут уж у него получилось — самое начало и самый конец.
А потом поехал в Москву. Демобилизованный.
Окончив институт, он по собственному желанию уехал в Якутию, а в пятьдесят четвертом году вернулся.
Конечно, он немного невропат. Но работа есть работа — и какое дело до этого главному врачу? И откуда знать это больным?
Обход продолжается.
Следующая больная спокойно улыбается. Чувствует себя хорошо. Олег тут же отходит.
— Можно мне пить томатный сок?
— Безусловно. Сделайте ей клизму. Сегодня снимем швы.
— Доктор, а мне домой можно?
— Лучше подождать пару дней. Увереннее пойдете.
— Здесь тяжело очень лежать. Я дома лежать буду.
— Насильно только в тюрьме держат. Я вам не советую.
Следующая больная желтая. Несмотря на полноту, черты лица немного заострившиеся.
— Так больно? А здесь? Рвота была? Здесь?
— Ой!
Красноречивый ответ.
— Все-таки придется вас оперировать. Камни в желчном пузыре у вас.
— Может, обойдется? Может, мне лучше съездить на курорт? Подлечиться. Диету строже соблюдать.
— Ну какой курорт?! — Он вытащил из кармана камень, показал ей: — Вот такие в вашем пузыре. Нет у нас сейчас такого лекарства, чтобы камни эти уничтожить. Разве что царскую водку в пузырь влить.
Следующей больной можно выписываться.
— Будьте здоровы. Старайтесь к нам больше не попадаться.
— Доктор, а можете вы мне дать справку, что я нуждаюсь в постороннем уходе? Сын тогда из армии вернется.
— А вы нуждаетесь в постороннем уходе?
Его ругают за отсутствие санпросветработы в палатах. А это что же? Его обходы, его разговоры во время обходов — это не санпросвет? Но это не специальные беседы для больных. За такую работу в плане галочку не поставишь.
Потом он дает наркоз. Если бог не поможет — оперирует.
А после окончания работы — начинается работа. Надо писать истории болезни. Он садится за стол и скрупулезно и подробно пишет все, что полагается. Мы не пишем все, что полагается.
— Говорят: пишите короче. А чуть жалоба или того хуже — следствие, сразу лезут в историю болезни. Как мы написали. Все ли мы написали. И даже забывают существо жалобы или прегрешения. Нечего лицемерно призывать к коротким записям. Измените систему контроля. И глупые записи сами собой отпадут.
Ворчит он чаще всего в воздух. Ни к кому не обращаясь.
Олег пишет медленно и долго. Два процесса одновременно ему не под силу. Надо закурить. Он встает. Аккуратно расправляет свой белоснежный, накрахмаленный халат. Поправляет великолепно отглаженные брюки. («Я стираю и глажу сам. Вовсе я не считаю, что жена это сумеет сделать лучше».) Зажигает спичку о самый краешек коробка. С каждым зажиганием отодвигаясь от края. К концу коробка обе чиркалки ровненько и полностью заштрихованы. Затем курит. Курит и думает.
Папироса кончена. Можно продолжать работу.
Пишет.
Мы все давно уже кончили. Иногда я сажусь и помогаю ему писать. Но это ему не помогает.
— Олег Алексеевич! В изоляторе больной плохо!
Ну, так теперь он там до завтра. Дописал все его истории болезни. А он еще там. Покурил. Он там. Пошел своих больных посмотрел. Он все еще там. Нам с ним по дороге домой.
В изоляторе бог знает что делается. Около больной капельница стоит. Из носа зонд торчит — желудок промывают. Плачущая сестра убирает клизму.
Сестра молодая. Только что пришла из училища. Еще ни к чему не привыкла. Загонял, наверное. Жить учит, работать. Теперь не дождешься его. Надо домой ехать одному. Он вышел сказать, чтобы я не ждал. И сестра тут же вышла. Передохнуть.
— Тяжелая была. Я вином немного напоил. Сразу легче стало. Видишь, какая сейчас спокойная. Лежит. Блаженно улыбается. Теперь пойдет на улучшение. Я знаю.
(Как будто можно быть уж так уверенным!)
— А что с сестрой? Чего она у тебя плачет?
— Да ну их! Приходят к нам такие пушистые, круглые, пучеглазые. И считают, что все дороги перед ними открыты. Выбирай и иди. А если работать насмерть, так что думать: можно или нельзя? Пойдешь с этим по дороге, как бы не так! Как можно — работать и только думать, что можно, а что нельзя?
— Да что ты так раздухарился! Что случилось?
— Этих молодых девчонок выпускают из училища с формулами девятнадцатого века. Боятся, что, применяя анализы и рентген, медик потеряет способность мыслить. Но ведь мыслить-то теперь надо уже по-другому. Век двадцатый. Что ж, пусть сами остаются шаманами. Но молодых зачем уродовать? Их просто напичкали целым сонмищем разных обязанностей и запретов. От запретов люди лучше не становятся. Только к фальши это приводит. Запрети ребенку ползать по полу, и вот тебе первая коллизия, первая фальшь. Он не понимает, почему нельзя. И действительно, почему нельзя?..