Перед солнцем в пятницу
Шрифт:
– Бабу, ложку деда покойного дай.
Бабу сейчас же прекратила телефонный разговор, достала из буфета ложку, сполоснула ее, дала внуку и села смотреть, как он есть будет. Через мгновение подбородок ее задергался.
– Бабу, а у деда покойного рот был как у крокодила?
– Чего?!
– Ложка-то в рот не лезет, большая слишком.
– Ты дорасти сперва до ложки-то этой! – бабу обиделась, отобрала ее у Степана и дала обычную. – Она всю войну видела.
– Бабу, а у деда покойного усы были?
– Нет.
– А борода?
– И бороды не было.
– А волосы седые?
– Ты
Степану нелегко было представить отца дитем, а бабку красавицей. Ему казалось, что они всегда такие и были, как сейчас. Мальчик громко хлебал суп, большие разомлевшие от воды макароны то и дело спрыгивали с ложки.
– Бабу, а дед покойный на фронте погиб?
– На фронте… Если бы на фронте!.. – сказала бабу с отчаянием. – Домой ехал, с товарищем. Под поезд попал. Его товарищ мне вещи и передал…
Вечером отец с матерью внесли в дом большую коробку. Степан обрадовался, думая, что в ней что-то для него – велосипед или самокат, но агрегат оказался вязальной машиной. Отец выставил машинку на стол, и все трое – он, мать и бабушка – уставились на нее. Степка хотел было крутануть у ней какое-то колесико, но родители взвыли сиреной, Степан отдернул руку и пошел в свою комнату.
– Не смей, не смей подходить к ней, особенно когда нас дома нет, ты понял?! – кричала вдогонку мать. – Она бешеных денег стоит! Я чудом достала ее!
– С ней не так-то просто разобраться… – пробубнил отец.
Бабка повздыхала-повздыхала и уплелась в кухню разогревать Степочке кефир.
Выпив кефир, Степан вновь принялся разглядывать белые прожилки на стакане. Неожиданно включился уличный фонарь, и окошко Степы засветилось желтым. Мальчик отодвинул занавеску. Белые морозные узоры на стекле озолотились. У Степы перехватило дух – так красиво, так волшебно это было! Степа поднес стакан к окошку и нашел, что след от кефира и разрисованное морозом окно – родные друг другу.
– Ах тебя! Ты зачем на окно взобрался?! Марш в постель! Я сейчас отца с ремнем позову!
Степан мгновенно юркнул в постель. Бывало, что ему от отца влетало. Боли мальчик не чувствовал, глубокая обида рвала ему сердце. Да, он слишком медлителен, его постоянно нужно было подгонять, но ведь за это нельзя наказывать. Родители почему-то скоро жили, все торопились куда-то. А Степе нравилось будто бы читать жизнь и про деда покойного думать. Конечно, он и не ведал, что читает ее, просто жил, вел себя так, как подсказывало сердце.
– Лег?! – пробасил отец, проходя мимо детской.
– Лег,
Отец с матерью еще долго не могли угомониться, все читали инструкцию к вязальной машине. Бабушка им не мешала, она будто их боялась, избегала быть рядом, старалась забиться в свой уголок. Днем, когда сына и снохи не было, бабка царицей ходила по комнатам, волоча за собой телефонный провод, а при них она почему-то стеснялась себя. Хотя квартиру, где они жили, дали именно ей, как человеку, который от звонка до звонка отработал на заводе. Захоти она – сын со снохой покатились бы обратно в свою институтскую общагу…
– Бабу! – тихо позвал внук.
– Чего не спишь?! Мать услышит – заругается.
– Бабу, иди ко мне.
Старушка открыла дверь, вошла и присела на кровать.
– Бабу, про деда покойного расскажи.
– Я ж тебе рассказывала, много раз…
– А папа похож на него?
– Вылитый.
– А я?
– А ты совсем одно лицо.
– Бабу, а дед покойный тебя любил?
– Как с принцессой обращался. На руках носил.
– А почему папа совсем не любит тебя?
– Как же не любит?! Ты чего говоришь-то? Я же мать ему! Вот ты свою мамку любишь?!
– Очень!!!
– Вот и отец меня тоже! – строго сказала бабу и добавила: – Бывает, что мать не любит своих детей. А дети мать любят всегда. Какой бы она ни была.
Бабу потрогала внуку лоб.
– Ну… температуры нет. Завтра в поликлинику сходим, справку возьмем, и в садик…
Раз бабу со Степой шли из магазина, увидели котенка рыжего, облитого чем-то вроде машинного масла и пытающегося вылизаться.
– Смотри, бабу, котенок гадкий какой. А бывают кошачьи Мойдодыры?
И бабушка, решив, что бедняга, вылизываясь, отравится, и уверившись, что пройти мимо, тем более в преддверии деда покойного годовщины, – грех, раскрыла зонт, посадила в него несчастного котенка и несла так до самого дома. А Степа радостно наворачивал круги вокруг бабу с зонтом, который ей неудобно было нести, и норовил положить в их импровизированную корзину всю живность, что попадалась им на пути.
Дома бабу усадила котенка в таз с водой, надела хозяйственные перчатки и принялась намыливать несчастного, гадая, где же умудрился он так вымазаться. После она отпоила его молочным супом, к которому утром Степан и не притронулся, и с сожалением обнаружила, что котенок все еще дурно пахнет. Радовался лишь Степа, говоря, что котик пахнет как настоящая машинка.
Кота окрестили Кузьмой. Бабу считала, что ежегодно на свою годовщину дед покойный посылал ей какие-то подарки или хотя бы знаки: однажды возле их дачи волшебным образом оказалась небольшая кучка отменного навоза, которым бабу незамедлительно удобрила огурцы, и пошли они расти как бешеные. Вероятно, вез кто-то и немного обронил, но бабу уверилась – это дед покойный шлет привет с того света. Или же когда бабу вскапывала землю, из нее вылез крот, совершенно не испугался, осмотрелся деловито и ушел обратно в землю. Сдачу в магазине дали больше, чем следовало. Но самым ярким и важным посланием был, конечно же, Степан, который родился за месяц до дедовой годовщины. А кот Кузя был на втором месте после Степана.