Перед разгромом

Северин Н.

— Да, этот черт будет поопаснее десяти женщин из самых заядлых интриганок.

— Хороши и мы! — Жалуемся на этого проходимца, как девчонки на злую гувернантку, и до сих пор никто ему физиономии не попортил.

— Все в свое время, все в свое время. Я слышал, что…

— Тсс! Идет!

В дверях появилась изящная фигура Дмитрия Степановича, и скучающее лицо короля оживилось. Повернувшись к вошедшему, он приветствовал его веселым возгласом:

— Аратов! Наконец-то! Долго же вы писали письмо вашей прабабке! Я уже собирался послать посмотреть, что вы делаете, и напомнить вам, что мы вас

ждем.

— Жаль, что ваше величество не прибегли к этому способу, чтобы узнать тайну господина Аратова, — заметил Сапега.

— Пари держу, что тут женщина! — воскликнул Браницкий.

— Вы не ошиблись, граф: меня задержала женщина, — спокойно заявил Аратов, опускаясь на место возле короля. — Имени ее я не скажу, — произнес он, вызывающе глянув на Браницкого, причем его лицо было бледнее обыкновенного и выражало утомление, а глаза сверкали лихорадочным блеском.

— Никто вас об этом и не спрашивает, — задорно возразил за своего приятеля Сапега.

— Да если бы вы и спросили, то я не сказал бы вам, — и, повернувшись к королю, Аратов внезапно изменившимся тоном почтительно попросил позволения поставить карту.

Обрадованный диверсией король поспешил придвинуть к нему карты, и игра продолжалась молча, прерываемая только возгласами, относящимися к ней.

Аратов выиграл. Но его угрюмость от этого не рассеивалась; он ни на кого не поднимал взора, и по временам странная улыбка кривила его губы. Всем было не по себе, и ожидание неприятности мало-помалу начинало овладевать умами.

Чтобы нарушить натянутые отношения, король велел подать вина и, подняв кубок, предложил выпить за царицу завтрашнего праздника.

Кубки были дружно опорожнены, и языки развязались. Полились шутки и веселые рассказы, вертевшиеся, впрочем, на одном и том же предмете: на таинственной красавице, которая должна была вступить в свет под эгидой княгини Изабеллы. Молчал один Аратов. Вдруг он поднялся и, подняв кубок, торжественно провозгласил:

— Предлагаю выпить за здоровье ее мужа!

— Какого мужа? — спросил один из присутствующих.

— Откуда вы знаете, что у нее есть муж? — подхватил другой.

— За здоровье ее мужа! — громче прежнего повторил Аратов и, налив себе еще вина, снова осушил кубок одним залпом до дна, а затем обратился к королю: — Я пью за то, чтобы этот муж не испортил нашего завтрашнего праздника своим появлением! Разве вашему величеству не угодно присоединиться к моему тосту?

— Я всегда готов составить вам компанию, Аратов, но не тогда, когда вы выдумываете нелепости, — ответил король, с любопытством глядя на своего любимца. — Согласитесь, что вы совершенно некстати вызываете этот призрак из таинственной тьмы, в которой он, к величайшему нашему удовольствию, скрывается и, надо надеяться, вечно будет скрываться.

— Вечного на земле ничего нет, ваше величество! Давно ли он был здесь, в вашем парке? Почему ему опять не явиться? Вы, государь, забыли о нем. И это понятно: вы не искали его по всему городу и по окрестностям, как я, не досадовали, что не можете напасть на его след и встретить его с оружием в руках. Но уверяю вас, что на моем месте вы не забыли бы его и ждали бы его появления каждую минуту. Впрочем, — продолжал он, наливая себе вина, — очень может быть,

что особенно опасаться его появления нечего; он, может быть, — покладистый муж, его можно будет подкупить деньгами, почестями или напугать тюрьмой, пыткой, казнью… Мужья бывают разные, — небрежно прибавил Аратов, протягивая пустой кубок стоявшему за его стулом дворскому юноше, и тот поспешил наполнить его вином.

Никогда еще Аратов не пил так много, и ни разу не видели его в таком возбужденном настроении. Вино действовало на него не так, как на других: говорил он резко и внятно, взгляд не затуманивался, а прояснялся под влиянием воскресающих в памяти впечатлений. Все меньше и меньше обращал он внимания на окружающих и наконец погрузился в глубокую думу.

А между тем затронутая им тема об обманутых мужьях возбудила споры и рассказы. Каждому из присутствующих навертывались на память и просились на язык смешные, печальные и страшные эпизоды из скандальной хроники Польши.

— Есть такие мужья, которые сами привозили своих жен к любовникам.

— Еще бы! За примерами ходить недалеко.

— Господа! господа! Помните, что nomina sunt odiosa! [16] — прервал король увлекшегося рассказчика.

Посыпались наперерыв анекдоты в этом направлении.

— Но не все мужья — философы; есть и такие, которые убивают на месте преступления и неверную жену, и ее друга, — заметил один из гостей.

— И это называется действовать по-польски! — воскликнул другой.

16

Имена ненавистны.

— Так поступали деды. Они ценили честь не по-нашему, — заметил третий.

— Да и женщины были тогда другие, и с ними было несравненно легче справляться, чем теперь. Жили дома, скромно, в чужие края не ездили, денег у всех было много…

— А монастыри поддерживали родительскую и мужнину власть.

— Засади-ка теперь которую-нибудь из наших пани или панн в монастырь… например, княгиню Изабеллу или Любомирскую…

Это предложение так рассмешило всех, что несколько минут, кроме громкого раскатистого хохота да звона кубков, ничего не было слышно в зале. Все перепились и, не слушая друг друга, прерывали смех, чтобы болтать, что взбредет в отуманенную голову. По знаку дворцового маршала, не перестававшего заглядывать в дверь, вся прислуга покинула комнату, за исключением ближайшего к королю камердинера-француза, сидевшего за высоким буфетом, чтобы быть готовым явиться на первый зов господина.

О Дмитрии Степановиче все забыли, кроме короля; последний с любопытством следил за своим другом в ожидании какой-нибудь забавной выходки, на которые москаль был большой искусник. Но, казалось, на этот раз Аратов не был расположен к остроумию; его бледное лицо было сурово, черты вытянуты и неподвижны, как у мертвеца, и одни только глаза жили сосредоточенной, глубокой внутренней жизнью. Облокотившись на стол среди кубков, бутылок, карт и высоких бронзовых канделябров, упершись подбородком на ладони, он глядел перед собою пристальным взглядом, ничего не видя и, по-видимому, совершенно потеряв сознание времени и пространства.