Перед разгромом
Шрифт:
Прием употребленный последним, чтобы привлечь ее на свою сторону, так поразил ее неожиданностью, искренностью и новизною, что не мог не произвести на нее сильного впечатления. Не доказывает ли обращение Репнина к ней, что он понял ее лучше самых близких людей, понял ее ум, прочность ее чувств, душевное благородство, понял, что данному слову она не изменит? Изабелла — его любовница, он для нее разоряется, забывает свои семейные обязанности, подвергается гневу императрицы, осуждению родных, а между тем в трудную минуту он обратился не к ней, а к Анне Потоцкой за помощью. Насколько русский посол дальновиднее презренной пшеорши!
При воспоминании о нанесенном оскорблении
Тут, перед немыми свидетелями многих эпизодов ее тяжелой жизни — перед молчаливыми деревьями, пани Анна, сознавая себя на пороге новой и роковой эпохи в злосчастной судьбе родины, погрузилась в воспоминания прошлого. Длинной вереницей проходили перед нею события с сопровождавшими их радужными надеждами, страстными увлечениями и горькими разочарованиями. Увы, последних было так много, они оставили такой болезненный след в ее сердце, будили в нем столько жгучего раскаяния, что для отрадных впечатлений в памяти не оставалось и места! На одну блаженную минуту — миллион терзаний, за мимолетный луч счастья — бесконечные годы тоски и отчаяния. Все прошлое полно роковых ошибок, слез, гнусных обманов, подвохов, предательств, продажности, обманутых надежд и неудач.
Ей хорошо известны причины всех этих неудач! С детства происходят на ее глазах ссоры за власть и первенство в стране между Радзивиллами и Потоцкими, Осинскими и Грохольскими, Забелло и Мавржецкими, Оскерки — с Илинскими, Зиберле — с Платерами, Масальских — с Чарторыскими. Всю свою молодость видела она и слышала, как лучшие польские роды грызлись между собою и бились в сетях ненависти, зависти, жажды мщения, лжи и обмана, не останавливаясь для удовлетворения самолюбия ни перед какими жертвами, бесцельно кидаясь из омута в омут, обессиленные, обезумевшие от слепой злобы и отчаяния. Им ли думать о спасении отечества? Им ли вести народ к свободе и счастью!
О как она хорошо знала этих вожаков партий, чванных и легкомысленных магнатов, среди которых она сама родилась и выросла! Как она их всех ненавидит и презирает! Как она убеждена, что они ведут родину к гибели! Как сознает она свою беспомощность в этом водовороте мелких личных страстей, низкого корыстолюбия и эгоизма, из которого ей невозможно вырваться даже на один день! С ее состоянием, родством, связями, с традициями своей «фамилии» она не может не принимать участия в общественной жизни. Много тысяч людей ждут от киевского воеводы указаний — идти ли по тому, или по другому пути, а он давно привык поступать так, как она прикажет. У него давно уже нет своей воли, своих чувств и мыслей.
Было время, когда графиня Анна с восторгом мечтала о такой роли. Двадцать лет тому назад, когда она была молода и полна стремлений на славу родины, она избрала Салезия Потоцкого между всеми претендентами, в надежде идти с ним рука об руку на великие подвиги. Ей казалось, что она найдет в нем талантливого предводителя, тонкого дипломата, способного отстранить всех соперников. Иллюзия разлетелась в прах. Избранный ею герой, восстановитель величия родины, оказался добрым, ограниченным и честным малым, ничего больше. Это ли было нужно, чтобы бороться со смелыми врагами и коварными друзьями?
Пришлось выносить пытку за пыткой, присутствовать при шумных торжествах соперников, с притворным равнодушием взирать, как презреннейшие из них забирали в руки власть, добирались до высших должностей, как наконец Чарторыские посадили на престол человека из своих, племянника, чтобы его именем управлять страной, как жена Адама Казимира, без стыда и чувства
Как ненавидела, как презирала пани Анна ничтожную дочь Флемингов! Разве владеть сердцем такого человека, как князь Репнин, не было ее всегдашней мечтой? Как полька и горячая патриотка, она не могла не ужасаться успехов его умной политики, но вместе с тем была не в силах не восхищаться действиями палача своей родины.
XXVI
В комнате, служившей прихожей в помещении, занимаемом во дворце пани Розальской, дремала над молитвенником камеристка хорошенькой вдовушки, Цецилия, по временам прислушиваясь то к скрипу двери, осторожно растворяемой вдали, то к храпу и вздохам дворских девиц в соседних комнатах. Минувший день выдался такой жаркий, что многие окна были оставлены на ночь открытыми и из них проникал в дом уличный шум, грохот экипажей, обрывки пьяной песни, жалобный вой собак, глухие, таинственные стоны. По временам тишина прорезывалась резким звуком трещотки ночного сторожа и свистками.
При каждом подобном нарушении ночной тишины Цецилия вздрагивала, подбегала к двери в коридор или выглядывала из окна, проявляя признаки лихорадочного беспокойства, точно ей впервые приходилось проводить ночь без сна. сторожа верным псом свою госпожу. При каждом шорохе она крестилась, с ужасом спрашивая себя, не вздумала ли ясновельможная опять сделать им ночной визит, как несколько дней тому назад? Тогда все обошлось благополучно — москаль успел скрыться, и, посидев минут десять у своей любимицы, графиня вернулась к себе, кажется, ничего не подозревая. Но какого страха натерпелись они! У Цецилии мороз продирал по коже при одной мысли о минувшей опасности.
Когда же наступит конец этому мучению? Вот уже второй месяц как Цецилия не ходит на исповедь, страшась расспросов духовника, близкого приятеля дворцового капеллана. Жутко даже подумать о том, что ее ждет на том свете за такой тяжкий грех!
А во дворце-то с какой опаской надо держать себя! Как надо всех бояться, всем замазывать глаза, ко всему прислушиваться, всем угождать, всех задаривать, чтобы не любопытничали. И все-таки в конце концов не убережешься, и ничтожнейший случай выдаст их тайну!
Есть уже признаки, что начинают кое о чем догадываться. Сегодня Станиславова, графинина камеристка, подъезжала к Цецилии с намеками:
— К кому это, моя золотая пани, кавалер сегодня ночью через оранжерею пробирался? Лазарчик жаловался, что у него каждую ночь несколько горшок, выставленных для свежести перед теплицей, кто-то опрокидывает. Думал, не собака ли, однако подметил на песке следы не собачьих лап, а человеческих ног, в сапожках со шпорами. И — странное дело — Лазарчик уверяет, будто следы эти шли вплоть до вашего окна!