Перед разгромом

Северин Н.

VI

Памятны были истекший день и последовавшая за ним ночь также и недавним обитателям амурного дома.

Проводив барина, Андрей тотчас же сел в тележку, запряженную сильной татарской лошаденкой, не сказав, куда едет и когда вернется, поехал к лесу, в противоположную сторону от той дороги, что вела в Малявино, куда поехал его барин.

Грустно взволнованная недобрыми предчувствиями, смотрела Maланья вслед своему удалявшемуся хозяину. Собиралась над ним гроза лютая. Если Господь мимо не пронесет, бежать им, куда глаза глядят, к нехристям в степь либо еще дальше. С детками-то малыми, с тяжелой поклажей, насиженное покидать куда как было жутко и тоскливо! Сколько всяческой тяготы и муки придется вынести даже и в том случае, если удастся благополучно добраться до надежного убежища, а уж о том, что им грозит в случае неудачи, и помыслить страшно! Ведь они —

крепостные, за обман да за расхищение господского добра барин может с ними сделать все, что захочет: в тюрьме сгноит, отца в солдаты сдаст, семью по лицу земли разметает так, что целой жизни потом не хватит на то, чтобы разыскать друг друга.

— О Господи, помилуй! Царица Небесная, выручи! — с тяжелыми вздохами шептала она, направляясь к сараю в глубине двора, где ей предстояло так много дела, что трудно было решить, за что раньше приниматься.

Уезжая, хозяин приказал ей в дальний путь собираться на всякий случай, чтобы, если что, из-за пустяков ни на единый миг не задерживаться.

Прежде всего под заранее придуманным предлогом Маланья разослала в разные стороны всех баб, девок и девчонок, составлявших штат ее прислуги, и с помощью старушки-родственницы, не расстававшейся с нею со дня ее рождения, принялась укладывать в сундуки и короба вещи, наскоро снесенные сюда, когда приехал барин.

Некому было мешать им — народ разошелся, а дети спозаранку, когда барин еще не уезжал, по приказанию Маланьи, ушли к пчельнику в лес под наблюдением старшей сестренки, десятилетней кудрявой Маши, набившей мешочек лепешками, крутыми яйцами да остатками барского ужина.

Маланья со старой родственницей так усердно трудились, что к полудню все ценное: серебро, образа в золоченых ризах и прочее было уложено в сундук, который они сдвинули в угол сарая и прикрыли рогожами и разным тряпьем. Покончив с этим делом, они принялись за меха, ковры, одежду. Всего этого было много. Недаром малявинская старая барыня сравнивала усадьбу господ Грабининых с полной чашей. От этой чаши расхитители отпивали не вдруг и не зря, а незаметно и последовательно, но так усердно, что, когда дед теперешнего владельца стал помирать, от добра, скопленного веками в барском доме, не осталось и половины.

Старый управитель, холостяк и мизантроп, придавал значение только таким предметам, которые можно было немедленно спустить за звонкую монету, но преемник его, Андрей, был малодушнее, и глаза у него разгорались на такие пустяки, как роскошная одежда и богатая домашняя обстановка, заграничный фарфор, мебель, хрусталь и разные драгоценные штучки, употребление которых ему было неизвестно. На замечания жены, на что им такие вещи, которыми в их звании нельзя и пользоваться, он упрекал ее в недальновидности.

«С чем же начнем мы новую жизнь, когда судьба наша изменится?» — возражал он так уверенно, точно имел все данные рассчитывать на блестящее будущее.

У него было много амбиции, и в своих мечтаниях он заносился так высоко, что порою ему самому становилось страшновато, но вместе с тем и сладко. Ах, как сладко воображать себя богатым купцом в большом городе, в Рязани, например, откуда его мать была родом и где он провел свое раннее детство, пока вместе с родителями не отдали его в приданое барышне, вышедшей замуж на Владимира Васильевича Грабинина! Хорошо было бы и в Москве прожить до смерти, в своем доме с большим садом, поближе к церкви, чтобы звон колоколов будил к церковным службам, на которые он отправлялся бы пешком, раздавая милостыню нищим; кафтан на нем был бы из тонкого сукна, на пальце перстень, пожалованный царицей за пожертвования на богоугодные заведения, и народ с почтением расступался бы перед ним, как перед благодетелем и богачом. А позади его супруга Маланья Трофимовна, в шелковом платье, накрытая шелковым французским платком, с детками, тоже прилично званию и состоянию родителя разряженными. Торговля у него была бы обширная и разнообразная. На выдумки он хитер и рисковать любит в меру, а потому все такими делами занимался бы, которые ему и барыши, и хорошую славу приносили бы. Все краденое добро роздал бы он по церквам, и не одно то, что сам натаскал из барского дома, а также и то, что по наследству от крестного отца жены им досталось.

Если принять в соображение, в какой среде вращался Андрей с тех пор как попал в Воробьевку, и какие примеры проходили у него перед глазами, дерзость таких мечтаний будет понятна.

При жизни своего благодетеля, покойного Вишнякова, воробьевского управителя, он много наслышался о превращении хамов в панов, нищих — в богачей и богачей — в нищих, каторжников — в вельмож и вельмож — в каторжников. Все это он слышал от разных паюков, посессоров, диспозиторов и живущих у богатых вельмож резидентов (по-русски — тунеядствующих

дармоедов), посещавших доверенного управителя Грабинина, с которым у них были постоянные делишки, часто таинственного свойства. То был век авантюр и авантюристов всюду, а в таком разлагающемся государстве, как Польша, в особенности. Здесь все торопились пользоваться жизнью и предавались бешеному удальству в преследовании самых отчаянных и преступных целей, не заботясь ни о законе, ни о совести, ни об ответственности перед Богом, часто ради минутного наслаждения. Бывал Андрей и в Варшаве, видал там, как богачи живут. Однако не льстился он на польские выдумки и внешний лоск, претило ему польское чванство, и смешно ему было смотреть, как они разъезжали по главным улицам города в раззолоченных каретах и колясках и верхами на конях с раскрашенными во всевозможные неестественные цвета хвостами и гривами, увешенными драгоценными каменьями. При этом сами всадники были в бархатных кунтушах с алмазными поясами, с развевающимися перьями на шапках, в красных сафьяновых сапогах, и сопровождались блестящей свитой шляхты, расфранченной на счет патрона, готовой по первому знаку благодетеля зарубить каждого, на кого косо взглянет их повелитель. Но всем, что он видел и слышал о странной судьбе многих их этих франтов, Андрей все больше и больше укреплялся в убеждении, что человеку с мозгами в этой стране все возможно.

В городах, местечках, во дворцах весело разоряющихся вельмож и в домах шляхты царила бесшабашная вакханалия; с утра до вечера и с вечера до утра раздавались веселая музыка, громкие тосты и дикие вопли допившихся до чертиков хозяев и их гостей; из ворот выезжали и въезжали блестящие охоты и кавалькады; по дворам и садам шныряли толпы разряженной прислуги и резидентов с резидентками в красивых костюмах, украшенных гербами патрона; в кухнях стряпались бесчисленные кушанья из провизии, выписанной издалека вместе с ящиками дорогих вин и редких фруктов; кладовые и подвалы наполнялись приносимой из лесов дичью, из рек — рыбой, из оранжерей поставлялись цветы и фрукты, для разведения которых держали садовников-иностранцев. И тут же, в нескольких шагах от этих эльдорадо, простой народ изнемогал от голода и холода, под кнутами дозорцев и диспозиторов, выколачивавших из него последний грош.

В лесах же, окружающих оазисы роскоши и довольства, которыми была усеяна тогдашняя «свободная и независимая» Польша, ютились неудачники, те, которым не повезло в погоне за счастьем и которым ничего больше не оставалось делать, как схорониться от преследования полиции и мщения оскорбленных ими врагов. Тут выжидали они счастливого поворота колеса фортуны, в виде перемены правительства или другого какого-нибудь переворота в судьбе своих недругов вследствие частных или общественных событий, влекущих за собою неурядицу междоусобия в стране, на которую соседние державы уже наложили свою тяжелую руку. При каждом таком явлении, сопровождавшемся вмешательством иноземцев во внутреннее устройство Польши, судьбы частных лиц и государственных деятелей менялись и положения перетасовывались; состоявшие у власти низвергались, увлекая за собою в бездну приверженцев, и низверженные возносились, таща за собою к свету и власти клиентов, оставшихся им верными в несчастье, или друзей, приобретенных уже в дни злополучия. Нельзя было, значит, ни отчаиваться во время беды, ни полагаться на прочность благополучия во время удачи.

Такого рода положение вещей не могло не отражаться на душевном настроении самых спокойных и благоразумных людей; пылких же и одаренных живым воображением оно доводило до неистовства в погоне за деньгами, властью, женщинами, за всем, что равняет с любимцами фортуны, пользующимися ее дарами по праву рождения.

Стремился к такому счастью и Андрей. Много разных предприятий было у него затеяно, и вот неожиданно приехал барин! Что бы Владимиру Михайловичу отложить свой приезд, хотя бы до того времени, когда старую малявинскую каргу снесут в склеп под малявинскую церковь! Некому было бы тогда открыть ему глаза на проделки его управителя.

Ее правнука, для многих страшного Дмитрия Степановича, Андрей не так опасался, как самой старухи, Аратов приезжал сюда всегда на короткое время, причем был так поглощен собственными делами, что вмешивался в чужие тогда только, когда находил это для себя выгодным. Андрей много знал о нем от своих лесных приятелей и доброжелателей. Недавно еще один из дозорцев из Тульчина, встретившись с ним в корчме, спьяна разболтал ему великую тайну: будто малявинский барин метит променять свои имения в России на имение в Польше, чтобы латинскую веру принять и на службу к польскому королю поступить, и будто сманивает его на такое грешное дело бывшая резидентка графини Потоцкой, пани Розальская, к которой он повадился ездить. При таких затеях, где уж о чужих убытках заботиться!