Перед грозой
Шрифт:
— Хорошо, я согласна дать вам время, чтобы вы могли подтвердить искренность своих намерений.
— Какое еще время? Ты же не Дщерь Марии!..
Дамиан спрыгнул на землю. Микаэла не закричала.
2
День святого креста.
Пока тянулись предрассветные сумерки, народ наполнял улицы. Запах цветов, свет фонарей на дорогах, мимолетные разговоры на ходу.
Выйдя к высохшему руслу реки, откуда дорога шла к кресту древней миссии, группы паломников объединились и сообща принялись исполнять предписанные сто крестных знамений.
И запели хором:
— Святым крестом…
Громко, торжественно, неторопливо пели печально-пророческий гимн:
ТыСтрастью были исполнены слова пророчества — одновременно ликующего и тоскливого:
Ты умрешь. Ты умрешь.В воздухе звучали, отражаясь эхом, эти пронзительные слова, полные такого неистовства, словно берег реки был преддверием Иосафатовой Долины, и сюда явился враг рода человеческого, который перед заклинающей силой этих слов был вынужден отступить, поджав хвост, с уморительной поспешностью; исчез, подчиняясь тому пылу, с которым паломники твердили:
…с меня ничего не возьмешь… —десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто девять, сто раз — вместе со столькими же «Ave Maria» и крестными знамениями: «Святым крестом избавь нас, господи, от наших врагов…»Сейчас голоса уже не походили на прежние — предрассветные, полудремотные; в них звучала ясность пробудившейся души, готовой к борьбе; сильно бился пульс, зорок был взор — против Сатаны,
У рассвета трупная бледность.
Когда поднялись на гору, еще не кончив исполнять сто крестных знамений, люди процессией двинулись вокруг креста миссии, совершая оставшиеся крестные знамения, а затем, падая ниц, обращались к кресту:
Поклоняюсь тебе, святой крест, На Голгофе воздвигнут ты был. На тебе умер мой Христос, Чтобы дать мне вечный свет И избавить от черных сил.Пели и другие молитвы, псалмы: в одной группе — пели без перерыва, в другой — время от времени, — все зависело от набожности возглавляющего группу. Возвращались сосредоточенные, молчаливые, дабы мирские беседы спускавшихся не нарушали молений поднимавшихся.
От скал и оврагов далеко и непрерывно разносилось свистящее, шипящее эхо:
Шь… шь… шь… шь…Монотонно: Умрешь, попадешь, найдешь, изречешь…И с необузданной силой: С меня ничего не возьмешь… И единая решимость в — Изыди, исчадье Сатаны…И жалобная благозвучность в — Боже, спаси Марию…чтобы опять и опять вернуться к заклинающему, мистическому: Ты умрешь. Ты умрешь…
Шь… шь… шь…Подъем в гору. Руки женщин, носящих вечный траур. Твердые подбородки мужчин. Широко раскрытые глаза детей.
Уже рассвело — и видна даль.
А многие, совестливые, — сколько их! — опасаясь, но ошиблись ли они по рассеянности в счете — один, пятьдесят, девяносто девять раз, — повторяют, повторяют, повторяют дважды и трижды, чтобы быть уверенными, что победят они в Иосафатовой Долине. И кажется, никогда они не кончат, потому что черные силы препятствуют им.
Медленно поднимается дым над крышами домов. Размеренно, безжизненно бьют колокола — нынешний звонарь отнял жизнь у колоколов приходской церкви! Вздымается голубой дым, громче и громче звучат колокольные удары, словно тоже взбираются с молитвой в гору. В Долину Иосафатову попадешь — Демона там ты найдешь — И так ты ему изречешь…
Солнце похоже на кровь, разбавленную водой. («Что случилось вчера вечером?») Кровавое солнце. («Что-то, должно быть, случилось вчера вечером».) Небо, омраченное тучами.
— Опять будет жара.
— Да, снова невыносимый день.
— И еще эти тучи!
С горы, от креста, разукрашенного цветами, видно все многоцветье селения: зеленые, белые, лиловые, голубые пятна — на крестах, глухих стенах. Цветная папиросная бумага — ленточки, розочки. Листья в гирляндах. Живые растения: бугамбилии, маргаритки, тюльпаны, жасмин, плющ. Нет ни одного креста, который увидел бы рассвет неукрашенным, — и на каменных домах, и на домах из кирпича-сырца, и на развилке дорог, и на кладбище. Бумажные флажки и гирлянды, охапки свежесрезанных цветов, ветви с зеленой листвой, еще хранящие свежесть утра. Как ждали этого голые улицы, стены. С полуночи старательно работали руки-теин ради того, чтобы расцвели мраморные и деревянные кресты, кресты из простого камня и сухой пальмы.
На лицах готова расцвести улыбка, и кажется, что пальцы, творящие крестное знамение, сегодня тоже расцвели.
3
Габриэль никогда не отличался внешней набожностью, однако люди не удивлялись его безразличию к церковной службе и даже не пытались вспомнить, видели ли его на какой-нибудь благочестивой церемонии. Подразумевалось, что его место — на колокольне. И там его оставляли в покое. Время от времени он сопровождал сеньора приходского священника, который шел причастить умирающего, но даже и тогда, так же, как и в тех редких случаях, когда встречали его в церкви, он не выказывал особого благочестия: механически выполнял свои обязанности, как всегда рассеянный, словно все окружающее ему было чуждо. И тщетно рассчитывала Виктория встретить его среди паломников к кресту миссии.
С тех пор как отняли у него колокола, он не выходит из своей комнаты, разве только ранним утром что-то сделает по дому, и все. Его обуяла странная, болезненная сонливость. Вначале он удивил всех тем, что не выказал явного огорчения, увидев себя отстраненным от своих колоколов. Он был во власти полной апатии, полного равнодушия. Марта и дон Дионисио скрытно за ним наблюдали. Их тревожило его спокойствие. В нем но ощущалось ни протеста, ни раздражения; как всегда, он спускался достать воды из колодца, наколоть дров, вымести и окропить пол в церкви, в часовнях, в приходском доме, и паперть, и улицу перед входом в церковь. Ел он с обычным аппетитом, хотя всегда был достаточно равнодушен к еде. Но все же он не мог скрыть полностью свою обиду и тоску: когда к нему обращались, он словно не понимал, мысли его куда-то улетучивались, он ходил будто одурманенный, не замечая дороги, глаза от бессонницы впали. Чтобы избежать неприятных вопросов или разговоров, он уже к пяти утра подметал храм, паперть и улицу, к шести доделывал все домашние дела, а затем уходил в поло или сидел в своей комнате, избегая встреч даже с Мартой и Марией. К восьми-девяти утра неодолимый крепкий сон охватывал его, он просыпался к одиннадцати — двенадцати; тогда его звали поесть, а потом он снова ложился, и только начинало темнеть, погружался в сон до полуночи или до рассвета.