Перед бурей
Шрифт:
— За ваши вечные, подлые измены вы сами подписали собственною кровью свой смертный приговор. Вы в бою утратили орудия, хоругви, камышину, печать, все знаки, данные вам королем, все вольности, все права!
— На вашу петицию прислал вам милостивый король и сейм свой снисходительный ответ, — прервал пан коронный гетман поток издевательств Потоцкого и сделал знак рукой.
Два герольда [53] на черных конях, в черных бархатных кафтанах с длинными черными перьями на шляпах, выехали вперед и затрубили в трубы. Из свиты гетманов отделился всадник на белом коне, весь в белой одежде и, выехавши
53
Герольды — чиновники, которые прилюдно оглашали королевские указы.
— Вы достойны были бы все до единого казни, — прошипел Потоцкий, — но наш милостивый король захотел вас тронуть милосердием, — искривил он свои тонкие губы, — и удостоил вас ответа.
— Читайте декрет! — скомандовал коронный гетман, покосившись неприязненно на егозившего в седле Потоцкого.
Всадник на белом коне снял с головы серебряный шлем и, приподнявши бумагу, начал читать громким голосом, разнесшимся далеко над замерзшим озером:
— «Мы, ласкою божою Владислав IV, король польский, великий князь литовский и русский...»
При первых словах декрета гетманы почтительно приподняли над головами своими шапки, а гусары обнажили сабли, преклонивши вниз их клинки. В середине на ставу было по- прежнему тихо и безмолвно, только глаза всех козаков с надеждой и уверенностью устремились на длинный лист.
— «Долго Речь Посполитая смотрела сквозь пальцы на все ваши своевольства, ко больше сносить их не станет, — читал всадник, и каждое его слово звучало отчетливо и громко, словно удар стали по меди. — Она и сильным монархам давала отпор и чужеземных народов подчиняла своей власти. Поэтому, если вы не останетесь в послушании королю и Речи Посполитой, сообразно новой, данной вам ординации, то знайте, что Речь Посполитая решилась не только прекратить все ваши своевольства, но истребить навсегда и имя козацкое».
Меж козаками произошло легкое движение, и снова все замерли неподвижной стеной.
— «Вы сами лишили себя всех своих прав и преимуществ, — читал дальше белый всадник, — и навсегда утеряли право избирать себе старшину. Вместо гетмана, которого вы прежде себе избирали, вам дается комиссар из шляхетского звания — пан Петр Комаровский».
Глубокий вздох вырвался из множества грудей и пронесся над толпой.
— А жаль молодцов! — буркнул себе под нос грозный ротмистр, отворачивая свое суровое, усатое лицо от пана-товарища. — Славные, видно, удальцы!
— Удивляюсь пану ротмистру, — шепнул тихо розовый пан-товарищ, — жалеть этот сор! Пан ротмистр собирался же раздавить их всех своею могучей рукой? — усмехнулся он, приподнявши тонкие, закрученные усики.
— Что ж, будет война, и пойду, и раздавлю! — проворчал сердито пан ротмистр. — А теперь жаль, потому что славные молодцы. Смотри: слушают свой смертный приговор и не пошевельнутся! Ты, пане-товарищ, послужи еще с мое, тогда поймешь, что воин воину — брат!
Пан-товарищ бросил из-под бровей на пана ротмистра насмешливый, презрительный взгляд и подумал про себя: «Старый литовский дурак!»
— «Полковников из вашего звания вы больше получать не будете!» — читал белый всадник.
— Положи бунчук, булаву и печать! — крикнул Потоцкий хриплым от накипевшей злобы голосом Ильяшу Караимовичу, который стоял впереди. — Полковники и
Тихо склонилось малиновое козацкое знамя и опустилось на чистое стекло льда. Рядом с ним легли бунчуки. Положил Ильяш возле него печать и булаву. Бесшумно подходили козацкие старшины, и один за другим складывали свои перначи и заслуженные знаки.
— Экая шваль! — бросил сквозь зубы польный гетман, беспокойно поворачиваясь в седле.
Ничего не ответил на такую выходку коронный гетман, но по лицу его пробежало едва сдерживаемое недовольное чувство.
Наступило тягостное молчание, меж козаков не слышно было ни стона, ни слова... Они молчали, склонив угрюмо головы, и только холодный ветерок, пробегая над ледяным пространством, приподымал иногда их длинные чуприны.
Конецпольский сделал чтецу знак рукой, и тот снова продолжал свое чтение:
— «Вам назначены полковники из шляхетского звания {82} , а именно: в Переяславский полк — Станислав Сикиржинский, в Черкасский — Ян Гижицкий, в Корсунский — Кирило Чиж, в Белоцерковский — Станислав Ралецкий, в Чигиринский — Ян Закржевский».
— Постой, пане, посмотри, что случилось там? — тихо спросил пан ротмистр, указывая на группу стеснившихся козаков. — Мне что-то глаза изменили, не могу разобрать!
82
...Вам назначены полковники из шляхетского звания... — Здесь М. Старицкий дает вольное, не совсем точное изложение «Ординации» 1638 г. Полковники названы тоже не совсем точно; были назначены: черкасским — Я. Гижицкий, переяславским — С. Олдановский, каневским — А. Сикержинский, корсунским — К. Чиж, белоцерковским — С. Калевский, Чигиринским — Я. Закржевский. Количество реестровых казаков определялось не в 4 тысячи, а в 6 тысяч.
— Старик вон тот, козак седой... расплакался, — небрежно ответил пан-товарищ, — приятели его уводят в глубину.
Пан ротмистр больше не расспрашивал; он только отвернулся в сторону, досадливо поправляя свой крылатый шишак.
— «Роман Пешта и Иван Боярин отрешаются от своих полковничьих должностей, — читал дальше белый всадник, — писарь же войсковой Богдан Хмельницкий понижается в чин сотника Чигиринского».
При этих словах по лицу пана коронного гетмана пробежало какое-то тревожное выражение, но известие прошло спокойно. Писарь войсковой не сморгнул и бровью; лишь под усом его на одно мгновение мелькнула высокомерная, презрительная улыбка.
— «Что же касается верного нам доселе пана Богуша Барабаша {83} , — гласило далее в декрете, — то его повышаем в чине...»
Глухой, зловещий гул прервал чтеца. «Зрада... Зрада!» — зашумели кругом козацкие голоса, и все повернулись в сторону пухлого, но бодрого еще старика в полковничьем наряде.
— Тихо! — раздался резкий и надменный крик пана польного гетмана. — Ни слова! Молчать и слушать королевскую волю.
Зловещий ропот пробежал еще раз по толпе и умолкнул.
83
Барабаш Богуш — согласно «Ординации», был назначен одним из сотников Черкасского полка. М. Старицкий ошибочно принял его за изменника Ивана Барабаша, о котором в романе идет речь дальше.