Пепел
Шрифт:
– О волосы золотые… О губы, о мои губы…
Братья и сестры, завидев непосвященную, трижды хлопнули рукой по правому бедру. Два брата правителя дважды обвели прибывшую вокруг ложи, держа ее под руки, после чего она остановилась против великого мастера и ждала со склоненной головой.
Мастер вопросил:
– Кто ты, женщина?
– Меня зовут Гелена де Вит.
Услышав этот голос, Рафал чуть не вскрикнул. Он подавил возглас, готовый вырваться из груди, и только пальцы правой руки, как когти, впились в левую руку. Он трепетал от счастья и отчаяния, как трепещут ветви дерева, колеблемые ветром.
Великий мастер говорил что-то непосвященной, заикаясь и путаясь, как школьник, отвечающий урок. Наконец, после бесконечно длинных вопросов и ответов, после церемоний, длившихся, казалось, десятки лет,
– Мы дадим тебе первый луч света, который должен управлять твоими шагами. Дайте пани де Вит первый луч света.
Слезы затуманили глаза Рафала. Он видел, что кто-то приближается к пани де Вит и развязывает повязку. Он машинально поднял свою шпагу, как все, чтобы образовать стальной свод над головой кандидатки. Блеск клинков заслонил от него лицо, открывшееся из-под повязки, но через минуту он его увидел. Не дыша, словно в бесчувствии, он вперил холодный, дикий взор в это лицо, эти царственные глаза, дуги бровей и щеки, прелестнее аромата весенних цветов. Он услышал опять ее голос, когда она произносила присягу перед создателем мира, клянясь всем, что может быть святого для честной женщины, сохранить тайну под страхом меча архангела. Рафал дрожал и трясся, слушая эти слова. Волосы встали у него дыбом и дыхание смерти овеяло ему чело. Клыки и когти волка впились ему в горло, молотом били в грудь, впивались в ребра, а зеленые глаза сверкали, выплывая из страшной тьмы. Чудный голос звучал, как небесная песнь:
– Пусть огонь, царящий в высших воздушных сферах, охватит мою душу и, очистив ее, озарит путь добродетели…
«Страшный брат» потряс цепью и возложил ее на шею новой ученицы. Рафал не видел, что происходило вокруг него, не понимал, почему вновь вступающей сестре надели белый фартук и дали белые перчатки. Он не понимал ни единого слова из речи мастера, он смотрел и не видел, как мастер со счастливой улыбкой дал новой сестре, своей жене, поцелуй мира, и сказал:
– Позволь мне дать тебе поцелуй мира, ты же отдай его братьям и сестрам, равно как слово, знак и прикосновение.
Рафал весь ушел в себя. Он был в неведомом, нездешнем мире. Страдальческим взором смотрел он в свою душу, лежа на дымящемся снегу среди полей. Он видел надвигающуюся смерть. Вновь принятая сестра шла медленно, словно прекрасный дух, словно чудный, сладостный аккорд, извлеченный из волшебных струн виолончели, давая братьям и сестрам поцелуй мира. Протянув руку, она прикасалась к пальцам каждого из них и тихо, с глубоким почтением и смирением произносила таинственное слово «Feix», что значит «школа». Глаза ее были опущены, а чудная, почти совершенно обнаженная грудь дышала глубоко. Когда, обойдя середину, Гелена приближалась к тому ряду, в самом конце которого стоял Рафал, она повела глазами с выражением легкого, едва уловимого раздражения. Тем не менее она продолжала идти вперед, исполняя приказание мастера. Так подошла она к Рафалу. Протянув руку, она коснулась его пальцев, подняла глаза с почтением и легкой тревогой, желая, видно, узнать, отчего так дрожит эта рука, подняла глаза, как на лицо каждого из братьев… Но увидев его, последнего в ряду, она замерла. Глаза ее внезапно остановились, лицо поднялось еще выше. Ноги подкосились. Казалось, она вот-вот упадет навзничь. Медленно подняла она запрокинувшуюся голову. Улыбка на губах…
– Feix, – прошептала она, дрожа, но сияя, словно залитая светом луны.
Губы ее приблизились к губам Рафала и коснулись их тихим, жутко сладостным поцелуем. И в тот же миг шепот счастья, сменяясь внезапным испугом, слетел с них в уста любимого:
– О боже…
Искушение
Гелена де Вит ходила взад и вперед по своему будуару. Толстый ковер заглушал ее шаги, стены, обитые узорчатым атласом, ограждали от наружного шума. Вокруг было тихо, тихо и темно. Душная июньская ночь спустилась на сад и дом, заключив все в свои знойные объятия. Листья деревьев, затенившие окна, висели неподвижно и тяжело, словно плиты, выкованные молотом из железа… Гелена подходила к окнам, проскальзывала на балкон над газоном, снова возвращалась в комнату, не находя себе места…
Платье жгло ей плечи и бедра, блестящие атласные туфельки жали ногу, раздражал узел пышных, тяжелых, рассыпающихся волос.
Долгие погожие дни, сухие ветры и море зноя предшествовали ей, неделями творили ее. И вот она простерлась над землей, жуткая и торжественная, всемогущая и непреоборимая, и взывала из глубокой тьмы. Из мрака ее на облаках ароматов уносилась ввысь радость, всеобъемлющая, гордая радость, широким взмахом освобождающая от пут тело и душу. Но не одна 'эта радость давала счастье. О нет! Она была лишь надеждой на счастье, которое близко, которое кружит вокруг дома, таится в дымке ароматов, ждет и робко, бесшумно ступает по земле. Сердце громко билось в груди Гелены де Вит, и удары его звучали в ушах, как шаги грядущего счастья. В одном месте между облаками листвы виднелось чистое темно-синее небо и мириады звезд на нем. Звезды были яркие, близкие и сверкали, как брильянты. Гелене казалось, что она видит их огромные тела и острые грани. Она подняла глаза к извечной беспредельности неба и стояла так долго, покачиваясь мягко и гармонично. Она слышала в себе как бы мелодию звезд, их песню, которая врывается в сердце незримыми путями, как врывается в душу аромат цветущего сада. Звезды говорили:
«Кто ты, пожелавший назвать меня женой? Кто ты, и откуда взял ты право на мою красоту? Что принесешь ты мне в дар? Есть ли у тебя глаза, которые я безумно любила б в девичестве? Есть ли волосы, которые грезятся мне ночью во сне и днем, когда я брожу в задумчивости?
Ты безобразен и мерзок со своей добротой и мудростью, с добродетельной улыбкой на устах и морщинами на лбу от поисков правды на земле! Голова твоя холодна и тяжела, железные слова твои умны и равнодушны. Ни одно из них не благоухает, не будит ни сожаления, ни тоски. Я презираю все твои слева, которые ты почерпнул из старых книг, твою надменную всеведущую улыбку и горькие искренние слезы над убожеством и суетностью человеческой жизни! Я презираю твой неотразимый ум и надменное сердце!
Если ты выше меня, то за это я и презираю тебя!
Если ты лучше меня, то стократ презираю тебя!
Я не хочу, чтобы ты имел право даже на кончик моего пальца, даже на волосок с моей головы. Я вся его в мечтах мсей юности, вся его с ног до головы, от волоса на голове до мизинца на ноге, я вся его! Я слышу речь его за собой, она живет в моей душе, тонет в моем взоре. Гляжу ли я на волны морские, на красоту земли, на облака в небесах – я вижу его взор. Уста его алы, как розы в моем саду, черные брови сдвигаются от сознания жуткой и сладостной власти надо мной, над моей душой и телом – власти, которую я так люблю. За счастье его на земле я без сожаленья дам отрубить себе руку, за его любовь, такую же, как моя, я дам вырвать себе грудь, и за то, чтобы в глухие ночи принадлежать ему, я дам выколоть себе глаза…»
Она рыдала, не роняя ни одной слезы. Она царапала прелестными пальцами железную решетку балкона, как оковы несчастья, которые ее оплели, и вся извивалась от муки, как змея, на которую наступили ногой.
Но вот ее руки затрепетали от смутных прикосновений аромата цветов. Утихла жгучая злоба в душе. Словно ветерок, легкий и благоуханный, свеял ей лоб и голову, шевельнул волосы, заструился по обнаженной шее. С неизъяснимым смирением она ощутила в сердце своем дыхание счастья, скрестила руки на груди, склонила голову… В сердце ее плыли мечты: