Пепел
Шрифт:
Я встала на пол, покрытый террасной доской, вставила в наушники в уши и, тщательно хрустя бутербродом, принялась рыться в своем мобильном в поиске достойной композиции для начала дня. Нужный мне трек нашелся сразу, я частенько включаю именно эту песню. Из наушников раздается знакомый гитарный мотив, потом удары барабанов и солист начинает петь. Я, естественно, знаю слова и их перевод наизусть.
Я пробуждаюсь среди пепла и пыли
Вытираю ржавчину, что выступает потом
Каждый вдох полон химикатов
Делаю
Я разрушаюсь и собираюсь снова
Затем расплачиваюсь,
И выхожу из тюремного автобуса
Вот и все, это – апокалипсис
Я слушаю каждое слово и позволяю ему проникать в меня. Я смотрю на парковку внизу, на лес вдали и крыши частных домов и улыбаюсь. Начинаю непроизвольно двигаться на цыпочках в такт музыке и закрываю глаза. Делаю глубокий вдох и пою:
Я пробуждаюсь
Я чувствую это каждой костью
Этого достаточно, чтобы снести крышу
Добро пожаловать в новую эру!
В новую эру
Добро пожаловать в новую эру!
В новую эру[1]
Я танцую с бутылкой Боржоми в руках, под любимую песню на балконе у человека, который случайно повстречался на моем пути дождливой ночью. Я кружусь по теплым доскам, улыбаюсь и в следующую секунду замираю, как истукан.
Эрик стоит в балконной двери и широко улыбается.
Я хотела бы испытать неловкость, но на самом деле мне смешно. Вынимаю наушники, и говорю:
– Доброе утро, – чувствую, как мое лицо расплывается в улыбке.
Почему–то с ним я постоянно хочу улыбаться. Не то, что я была угрюмой, хотя я имела на это полное право. Просто обычно моя улыбка была не искренней. Я настолько отточила мастерство притворяться за эти три года, что никто не замечал, что я улыбаюсь только губами. А с Эриком я наконец–то стала улыбаться по–настоящему.
– Доброе, – отвечает он, – Зарядку делаешь?
– Типа того, – отвечаю я и смеюсь.
Интересная аналогия.
– Надо тоже попробовать твой метод.
– Я сделала завтрак, если это так можно назвать. Кофе не стала делать, чтобы тебя не будить. Эти машины очень шумные
– И я тебе очень благодарен, на самом деле. Я давно не спал до обеда, – он трет шею, – Уже несколько лет.
– Ты даже в выходные встаешь рано?
– Да. По факту – у меня нет выходных, – Эрик подходит к перилам балкона и наклоняется, кладя руки на перекладины, – Вчера и сегодня – редкое исключение. Очень редкое.
– Ух, ты. И ты решил не проваляться весь день в постели, а провел его со мной?
– Ага. И ни капли не жалею, – он улыбается.
Мне становится неловко. Я знаю, что он чего–то ждет от меня, и в принципе знаю, чего. И где–то в глубине души, очень глубоко, я бы тоже, наверное, этого хотела. Но я останавливаюсь каждый раз, когда думаю, что может быть у нас что–то могло бы получиться.
После аварии я прекратила все контакты с друзьями и родственниками. Я говорила только с мамой,
Со мной рядом был только Руслан, но он мне как брат. Он был рядом все время, пока я собирала себя по кусочкам. Он читал мне газету каждый Божий день, пока я не начала разговаривать. Именно тогда я научилась читать по губам. Я помню, что он что–то говорил мне, но я ничего не слышала. В ушах постоянно стоял писк, и я никак не могла его заглушить. Тогда я стала пристально смотреть на его рот, когда он рассказывал мне о событиях, происходящих в мире. Я повторяла движения его губ. И, со временем, я начала его понимать. Гул в ушах стих только через два месяца. Тогда я и заговорила снова.
Я сменила номер, переехала в квартиру матери после ее смерти, продав прежнюю вместе с мебелью. Что–то из детских вещей Руслан раздал в приюты и по знакомым. Вещи мужа он сжег по моей просьбе. Я оставила всю свою жизнь "До" позади, перешагнула через себя и попыталась начать новую. И у меня это хреново получается.
Единственное и первое свидание, на которое я пошла, было спустя год после аварии. Все было хорошо до того момента, пока, играя в бильярд, я не наклонилась слишком низко и мой спутник не увидел лиловый рубец, поднимающийся по спине. Я помню ужас в его глазах тогда, но он промолчал. Мы закончили свидание, он любезно проводил меня домой и больше не звонил.
Вы не представляете, что для женщины значат шрамы. Посудите сами: во всех романах, во всех фильмах о любви главные героини прекрасны и идеальны. У них гладкая кожа красивого цвета без единого волоска. А теперь представьте, если главная героиня будет наполовину изуродована. Жалкое зрелище.
После той неудачи я прорыдала неделю, пересматривая старые фотографии и вспоминая себя прежнюю. Потом плюнула, собралась и поняла, что никто больше на меня не посмотрит обожающими глазами. Мне никогда не выйти на пляж в купальнике, и я никогда не испытаю удовольствие от прикосновений к моему животу или ногам. И тогда я попросила Руслана, чтобы он пошел со мной делать эту тату. Эскиз для меня нарисовал мастер Илья и, по совместительству, художник. Хочу признаться, что он сработал на пять с плюсом и, когда я впервые увидела ее завершенной, я испугалась. Мне показалось, что я действительно горю.
Когда я делала ее, слезы текли по моим щекам. Потому что я ощущала легкое покалывание на онемевшей, мертвой коже. И это было прекрасно, ощущать хоть что–то.
Фотографии я рассортировала и убрала в деревянную коробку. С тех пор я их не доставала.
Эрик мне нравился. Мне нравилась его улыбка, его тяжелый взгляд, когда я смеялась или приподнимала брови. Легкий эстонский акцент. Мне нравилось, что он слушает меня и, самое главное, слышит. Когда я говорила ему что–то, он тщательно обдумывал каждое слово. Мужчины редко страдают таким качеством.