Пепел ковчега
Шрифт:
– Вы шутите! – воскликнула Людочка. – А я ночи напролёт рыдаю. Туфелек приличных не могу себе позволить. Как нищенка хожу.
– Ничего себе проблема! Бросай старого хрыча и подваливай ко мне. Прямо сейчас! И у тебя этих туфелек целый вагон будет. Да что там туфельки – бриллиантами засыплю! – Расстегнув пиджак, Окулист выхватил из его внутреннего кармана внушительную пачку долларов.
– Как вы смеете так говорить! – Людочка отшатнулась. – Мы ведь знакомы всего полчаса.
– Я за тобой уже второй день наблюдаю! – Окулист попытался засунуть доллары в вырез её платья. – Влюбился, как дешёвый фраер. Ради
– А как же муж? Он тоже меня любит. И никогда от себя не отпустит.
– Тем хуже для него! – Окулист схватился за полу пиджака, под которой, надо полагать, находился револьвер. – Мозги вышибу!
– А что это у вас? – Чтобы хоть как-то унять пыл своего кровожадного ухажёра, Людочка попыталась коснуться округлого блестящего предмета, висевшего у того на груди, словно медальон.
– Неважно! – Окулист отстранил её руку, но девушка всё же успела ощутить и притягательное тепло бетила, и упругую прочность бронежилета, поддетого под рубашку. – Короче, всё решено! Как только старик вернётся, я его шлёпну – и ты свободна. Завтра же свалим отсюда. В Грецию, Швецию, Венецию – куда пожелаешь. Отказ не принимается. Тогда здесь по-явится не один труп, а сразу два.
– Вы убьёте себя? – Даже в этой дикой ситуации у Людочки хватало духу на шутки.
– Ага, дождёшься! – Окулист саркастически осклабился.
– Я согласна. – Людочка для приличия пустила слезу. – Только не убивайте, пожалуйста, мужа.
– Нет, это вопрос решённый, – категорическим тоном заявил Окулист. – Соперников я терпеть не могу.
– Тогда пусть это случится не на моих глазах!
– Замётано! Но не надейся, крошка, что меня можно одурачить. Посиди пока здесь. – Окулист как был в расстёгнутом пиджаке, так и выскочил из квартиры. Но перед этим он приковал девушку к трубе отопления – приковал безжалостно и умело, вывернув руки за спину.
Едва топот Окулиста затих, как Людочка закричала:
– Сашка, он хочет убить Приходько! Догони его! Почему ты сидишь там, как мышь в норке?
– А что мне остаётся делать? – огрызнулся Цимбаларь. – Стрелять через стену? Или ломать дверь? Он бы меня своей пушкой в коридоре встретил.
– Как же нам быть?
– Надо дождаться Окулиста. Вот тогда я и покажу ему кузькину мать. Но сначала выберусь из этой проклятой конуры.
Он несколько раз с разгона бросался на дверь, но с таким же успехом можно было штурмовать кирпичную стену. Тогда, дабы заглушить звук выстрела, он приложил к двери подушку и нажал на спуск. Навесной замок, сбитый пулей, отлетел прочь вместе с проушинами, сквозь которые была пропущена его дужка. Цимбаларь получил свободу, а «гюрза» ещё раз доказала свою эффективность – на аналогичную операцию у «макарова» ушло бы, наверное, полмагазина.
Всё это время Людочка рвалась из оков и орала, что не позволит умереть человеку, которого они обманным путём втравили в свою аферу.
– Угомонись! – прикрикнул на неё Цимбаларь. – Не на сцене! Спасём мы твоего суженого-ряженого… Только где его в этой темноте искать?
Цимбаларь выскочил в глухую ноябрьскую ночь, и колючий ветер сразу накинулся на него, словно огромная хищная птица.
Прохожих на улице было мало, а фонарей и того меньше. Он свистнул, подзывая
Решающие события должны были развернуться где-то между домом Приходько и продовольственным магазином, находившимся за рекой Сетунью, взятой здесь в гранитные берега. Поставив «гюрзу» на боевой взвод, Цимбаларь со всех ног помчался к мосту.
Миновав несколько кварталов, он достиг реки, в ночное время выглядевшей довольно зловеще. Мост, слава богу, был освещен, пусть и довольно скудно. На противоположный его конец уже вступили две человеческие фигуры, в которых можно было распознать Кондакова и Приходько. Окулист пока ничем себя не обнаруживал, но в том, что это рано или поздно случится, сомневаться не приходилось.
Цимбаларь уже хотел было подать сигнал опасности, но вовремя передумал. В момент казни злодея всё должно умолкнуть – и рёв толпы, и грохот барабанов, и даже стенания стихии. На это ещё будет время.
Расстояние между Цимбаларем и парочкой Кондаков – Приходько неуклонно сокращалось. Соответственно нарастало и напряжение. Все свои планы Окулист доводил до конца, и сейчас даже трудно было себе представить, какую новую подлянку он задумал.
Внезапно через левый парапет перемахнул кто-то маленький, как собачонка, и стремительно кинулся через мост вправо – туда, где за бездействующей осветительной мачтой затаился неизвестный человек. Произошла короткая схватка, закончившаяся не в пользу малыша. Матерная брань, которую он издал, бултыхнувшись в воду, сразу выдала в смельчаке Ваню Коршуна. Приходько и Кондаков остановились. Первый от неожиданности загремел бутылками, распиравшими пластиковый пакет, а другой квакающим голосом выкрикнул: «Стой, стрелять буду!»
Однако это грозное предупреждение не возымело желаемого результата. Держа «смит-вессон» чуть на отлёте, Окулист двинулся вперёд. Замысел его был предельно ясен – полагаясь на защиту бетила, подойти к противникам как можно ближе и уж тогда действовать наверняка.
Кондаков посылал в обнаглевшего противника пулю за пулей, но всё без толку. И тут набежавший сзади Цимбаларь пустил в ход свою «гюрзу». Ситуация на мосту изменилась самым кардинальным образом.
Оказавшись между двух огней, Окулист счёл за лучшее не рисковать. То обстоятельство, что путь к отступлению лежал по реке, ничуть не смущало его. В бурной жизни киллера бывало и не такое. Поговаривали, что Окулисту случалось благополучно выплывать даже из канализационных коллекторов и промышленных отстойников, где давно издохло всё живое.
В последний момент он обернулся к Цимбаларю, желая отогнать настырного опера выстрелом. Сосуд для бетила, прошедший через руки стольких великих и низких людей, зазывно блеснул. Такую возможность упускать было нельзя.
Пуля «гюрзы», угодившая в грудь Окулиста, издала не чавкающий, а лязгающий звук. В то же мгновение ветер взвыл особенно зло, словно дисковая пила, наскочившая на гвоздь.
Цимбаларь выстрелил снова. Киллера отшвырнуло спиной на парапет. Несколько секунд он ловил равновесие, а затем в воздухе мелькнули его ноги, обутые в щегольские, ещё почти неношеные ботинки. Глухое – «плюх» – прозвучало как бы последним аккордом этой драмы.