Пепел империй
Шрифт:
В формально остающемся единым халифате появилось две халифские династии. А уж там, где появилось два халифа, почему бы не появиться третьему?
Третьими халифами в начале Х века провозгласили себя египетские Фатимиды. Мелкие династии правителей возникали в тот момент повсеместно и в большом количестве.
Свой кусок пирога у центральной власти пожелали отобрать иранские Тахириды (с 821 года), египетские Тулуниды (с 868 года), среднеазиатские Саманиды (с 875 года), сирийские Хамданиды (с 890 года) и много кто еще.
Провинциальные элиты усиливаются. Центральная власть слабеет и теряет территории.
При слабом халифе ал-Муктадире (908—932) Багдад окончательно теряет контроль над ситуацией. Дело кончается тем, что в 945-м столица была штурмом взята армией персов-Буидов. Наместники Пророка оказываются в полном распоряжении не просто иноземцев, но и еретиков (Буиды исповедовали шиизм).
Таким образом, единый в конце VIII века Халифат распадается сперва на три больших, а затем на огромное количество маленьких и совсем маленьких государственных образований.
И именно в этих мирках — при дворе недолговечных правителей, в оазисах и городах, в теократических республиках еретиков и сектантов — пробиваются первые ростки блестящей исламской культуры.
При первых Аббасидах кругозор мусульман был крайне узок. Окружающий мир был настолько им не интересен, что сирийские географы с трудом представляли себе даже Северную Африку. Однако уже в IX веке на сцену выходит новое поколение крайне любознательных личностей.
Герой «1001 ночи» Синдбад-мореход восклицал:
— Я не потратил бы даже половины доставшихся мне богатств за все оставшиеся мне года. Но душа моя снова и снова гнала меня путешествовать, дабы увидеть чужие страны и далекие острова.
Первый мусульманский путешественник ал-Йакуби своими глазами видел земли от Ливии до Индии. Его современник ал-Масуди истратил на путешествия 10 000 дирхемов — целое состояние!
Мир, культура, наследие предков неожиданно начинают интересовать мусульман. Народы, входившие в состав Халифата и иногда имевшие за плечами по несколько веков доисламской истории, вдруг вспоминают о корнях и принимаются за их изучение.
Наступившую эпоху специалисты именуют «временем огромного количества локальных национальных ренессансов».
Один из современных немецких исламистов писал:
Ненасытная жажда знаний и истины становится отличительной чертой нового поколения мусульман.
Куда бы мы ни взглянули, мы везде найдем стремление к коллекционированию, к кодификации знаний. Древние арабские оды собираются в «Книги песен», родовые легенды оформляются в первые эпические поэмы. Даже хадисы (рассказы о жизни Пророка и ближайших сподвижников) собираются в четыре канонических сборника именно в это время.
Культурный человек этой эпохи стремился стать не узким специалистом, а эрудитом, знатоком всего на свете. К Х веку, когда на свет появилась первая исламская энциклопедия (53 трактата «Посланий чистых братьев»), эта тенденция достигла своего пика.
Астроном и книгочей ал-Балхи отправился в паломничество в Мекку, но дошел лишь до ближайшей библиотеки — «и покончено было и с паломничеством, и с
Библиофил ибн Хакан брал с собой книгу, даже отправляясь в уборную. Еще один эрудит, ал-Джахиз, принял смерть, неосторожно открыв шкаф, откуда на него ухнул сразу центнер старинных рукописей.
Поначалу вся духовная жизнь мусульман была сосредоточена в столичном Багдаде. Чем дальше, тем большую активность проявляют регионы — Кордова, Каир, города Ирана и Средней Азии.
Именно там живут первый философ ал-Кинди, первый поэт Башшар ибн Бурд, первый мистик Халладж, первый историк ат-Табари. Прозрения этих индивидуалистов наивны, стиль — груб, философские школы больше похожи на приятельские компании. Однако они уже появились, они открыто противопоставили себя традиции, унаследованной от предков.
Первые мусульманские интеллектуалы гордятся своей утонченностью и не желают смешиваться с необразованной толпой. Порой это доходит чуть не до богохульства. Один из них, встретив горожан, бегущих на пятничную молитву, вскричал: «Вот скоты! Вот ослы! Вот до чего довел людей этот араб!»
Растет количество религиозной литературы. Главы школ письменно излагают свои взгляды, оппоненты пишут опровержения, независимые эксперты опровергают опровержения. Люди начинают отстаивать СОБСТВЕННУЮ точку зрения.
Обсуждение религиозных, казалось бы совершенно абстрактных, вопросов вдруг начинает вызывать невиданный накал страстей. Маджлис, религиозные диспуты, устраиваются иногда прямо на улицах и базарных площадях.
В процессе этой полемики всех против всех неожиданно выяснилось, что ислам объединяет внутри себя множество абсолютно противоположных позиций.
За средневековым христианством стоял опыт полутысячелетнего оформления ортодоксии на Вселенских Соборах. В мире ислама могли сосуществовать и каррамиты (считавшие, что Бог Корана телесен, сидит на троне и отдает приказы взмахом руки), и джаббариты (принимавшие антропоморфизмы Корана без попыток их истолковать), и муаттилиты (уверенные, что у Аллаха никаких атрибутов быть не может, так как это ведет к принятию многобожия — а это грех).
Потомки бедуинов, еще век-другой назад поклонявшихся аравийским камням и колодцам, начинают с пеной у рта обсуждать вопросы сущности и атрибутов Божества, сотворенности Корана, свободы воли и предопределения. Едва появившихся интеллектуалов не на шутку занимал вопрос о том, каков же Он — Бог, вера в Которого передана им предками?
Наиболее влиятельной школой этого времени были мутазиллиты. Это слово переводится как «отделившиеся». При халифе ал-Мамуне (811—833) именно точка зрения мутазиллитов была признана официальным правоверием.
Для повсеместного насаждения взглядов «отделившихся» был учрежден институт михны — буквально «испытания». Суть состояла в том, что религиозных авторитетов по одному вызывали в особые комиссии и предлагали исповедовать один из тезисов мутазиллитской доктрины.
Всего таких тезисов было пять. Первые два регламентировали ритуально-этическую сторону жизни мусульман. Третье утверждение звучало так: «Бог творит только наилучшее и не нарушает установленный Им порядок вещей». Интересно отметить: если на протяжении «Темных веков» Бог — это Тот, Кто творит чудеса, то теперь в разумно устроенном универсуме места для чудес уже нет.