ПЕНРОД И СЭМ
Шрифт:
Друг удивленно смотрел ему вслед. Когда Пенрод остановился у калитки и начал возиться с задвижкой, с которой его разбитые пальцы никак не могли сладить, Сэм с тревогой спросил:
– Слушай, Пенрод! А ты как себя чувствуешь?
– Что?
– Ты очень себя плохо чувствуешь? – Нет, – ответил Пенрод. И он сказал правду. Потому что, несмотря на наказание, которое ждало его за освещенными окнами, его нервы успокоились, а в душе воцарился мир. Сумасшедшая среда миновала.
– Нет, Сэм, – повторил Пенрод. И уверенно добавил: – Со мной все нормально!
Глава XVII
ТЯЖЕЛЫЙ
Хотя разрядка принесла ощутимые результаты, и Пенрод избавился от эмоциональной перегрузки, все равно в течение всей следующей недели он нет-нет, да и испытывал скрытую неприязнь к Маргарет. Одноклассники часто вспоминали особенно полюбившиеся им строки из ее письма, и в такие дни Пенрод лишь с большим трудом сохранял вежливость по отношению к сестре, когда встречался с ней за едой. Но к воскресенью ему удалось как будто избавиться от этого тягостного чувства. Когда они сидели вместе с Маргарет в церкви, он и думать забыл о неприятностях, которые повлекло за собой ее послание.
Пенрод откинулся как можно дальше на спинку церковной скамьи, уперся коленями в спинку скамьи, которая была впереди, и склонился набок. Теперь те, кто сидели сзади, могли видеть его затылок и кончик уха. Красноречивая проповедь, зовущая к благородству, добру, поискам совершенства, была для Пенрода лишь отдаленным гулом. Лишь изредка он улавливал какую-нибудь фразу, но, ненадолго задумавшись о ее смысле, и снова впадал в прострацию. Время от времени мать, не поворачивая к нему головы, шептала: – Сядь прямо, Пенрод!
И ответ раздавался глубокий вздох. Пошевелив плечами, Пенрод показывал, что энергия его полностью исчерпана, и оставался в прежней позе.
Черные спины и седые головы пожилых прихожан угнетали его взор. Он представлял себе их долгую жизнь, исполненную тошнотворной скуки, и это повергало его в еще большую сонливость. Неизвестно, что бы с ним стало, если бы не дама с вишнями на шляпе, которая сидела перед ним и все-таки создавала ему какую-то точку опоры для его взгляда. Взгляд Пенрода цеплялся за эту шляпу, как утопающий цепляется за дерево. Пенрод смотрел на шляпу, потом отводил взгляд, чтобы через некоторое время снова уткнуться в спасительные красные вишни. Конечно, Пенрод мог бы забыться в дремоте, и это принесло бы ему облегчение, но беда заключалась в том, что спать ему не хотелось. И все-таки еще некоторое время спустя взор его потух, окружающее стало видеться смутно, да и в несколько искаженном виде.
Здание церкви строилось в начале семидесятых годов прошлого века с характерными для этого периода витражами, на которых в чрезвычайно наивной форме были изображены нравоучительные сюжеты. Как раз напротив Пенрода светился огромный глаз. Белый, синий и красный цвета аляповато сверкали под солнечными лучами, и в младенчестве Пенрод пережил немало страшных минут, созерцая это великолепие.
Выйдя из младенческого возраста, он сумел самостоятельно пересмотреть некоторые из своих ранних религиозных воззрений и убедился, что был во многом неправ. Особенно это касалось глаза. И все-таки, несмотря на то, что витраж уже не представлялся столь пугающим, при взгляде на него Пенрод начинал испытывать тревогу. Его не покидало ощущение, что глаз наблюдает за ним, и этот огненный взгляд до сих пор иногда являлся ему перед сном. Словом, при взгляде на этот витраж, у Пенрода всегда портилось настроение.
Сегодня его помутневшее от скуки сознание воспринимало глаз на витраже с особенной неприязнью. Он словно вырос до чудовищных размеров и превратился в подобие не то горы, не то вулкана. Тем не менее, это чудовище каким-то образом умудрилось сохранить свойства глаза. Будучи вулканом, оно все же смотрело на Пенрода, который все явственнее понимал, что от этого взгляда нет никакой возможности спрятаться. Тогда он начал моргать и жмуриться и в результате добился своего: вулкан исчез. Пенрод опустил глаза чуть ниже и увидел нечто, весьма его заинтересовавшее. Он воспринял это как настоящее чудо.
На спинке одной из передних скамеек каким-то удивительным образом держалась перевернутая вверх дном тарелка для супа, а на ней возвышался кокосовый орех. Пенрод очень удивился. Он зевнул, и это несколько вернуло его к действительности. Потом он снова посмотрел вперед. Кокосовый орех оказался затылком Джорджи Бассета, а перевернутая суповая тарелка была всего лишь его белоснежным воротничком. Джорджи, по обыкновению, сидел очень прямо, и Пенроду его добропорядочность не понравилась. Он знал, что гораздо больше, нежели Джорджи, должен опасаться всевидящего ока. И вдруг он подумал, что, наверное, Джорджи в дружбе с этим глазом и, может быть, даже любит его.
Конечно, если бы кто-нибудь спросил Пенрода, любит ли он глаз на витраже, он бы ответил, что любит. Он так ответил бы, потому что побоялся бы ответить по-другому. Кроме того, он действительно питал определенное уважение к этому глазу. Не мог же он сказать о глазе то, чего он совсем про него не думал. А вдруг он и вправду Всевидящий и поймет, что Пенрод говорит не то, что думает? Нет, Пенрод всегда старался сохранять с ним хорошие отношения, ну разве за исключением тех случаев, когда глаз застигал его врасплох…
Пенрод все сильнее склонялся влево, пока у него, наконец, не закололо в боку. Тогда он на время сел прямо. Потом он начал тереться плечами о спинку скамьи и делал это до тех пор, пока миссис Скофилд не сказала:
– Прекрати, Пенрод!
После этого он позволил телу расслабиться и добился такого успеха, что голова его чуть не перевесилась через спинку. Тогда он опять начал ерзать. Все это производилось исключительно в целях успокоения нервной системы. Но и в такой малости Пенроду вскоре было отказано.