Печора

Азаров Юрий Петрович

— А что на службе?

— Новую работу надо искать. Лагеря все свертывают. А куда мне идти, когда нету никакой профессии? В сторожа?

— Может, помочь? — спросил я.

— Мне уже не помочь. Конец! — Чернов потянулся к стакану. Налил. Выпил. — Сынку помогите, если сможете. Только и тут прокол будет.

Чернов плакал. И было неприятно, как он открыто это делает.

— У вашего сына блестящие способности. Надо ему взяться по-настоящему, иначе на второй год останется.

— Теперь уже на третий.

— Я

вам обещаю, что Валерий непременно станет одним из лучших учеников. В этом я могу поклясться.

— Житья ему в школе не будет, — вытирая слезы, сказал Чернов.

— Директор хорошо относится к Валерию.

— Директора я знаю. И он меня лет двадцать знает. А вот учителя его ненавидят. Все, кроме этой Екатерины. А она хоть и говорит, что Валерка самородок, а все равно ему одни двойки ставит.

Мы прошли в комнату, где занимался Валерий.

На столе было несколько рисунков к декорациям, а на стене, рядом с суриковской репродукцией «Боярыни Морозовой», собственная картина Чернова: протопоп Аввакум с собаками.

Аввакум был просто красив. Он потрясал палкой, а стая собак извивалась вокруг него, не смея подступиться.

— Неужели сам придумал? — спросил я.

— Собак сам придумал, а Аввакума срисовал.

Он показал мне репродукцию: я не видел такой раньше. Прочел внизу: «Изображение Аввакума на иконе XVII века. Собрания Хлудова в Гос. Историческом музее». Удлиненная фигура протопопа с двумя поднятыми перстами на фоне, так мне показалось, не то стены каземата, не то ямы, в другой руке у протопопа рукопись — длинный свиток.

— А чего ты свиток сделал сине-фиолетовым? — спросил я.

— Так в яме же сидел. А бумага всегда покрывается от сырости синими и фиолетовыми пятнами, — ответил Черя.

— Собаки превосходно контрастируют с мудрым покоем протопопа. Поразительная точность рисунка.

— Да он без отрыва руки может вмиг любое животное изобразить. А ну, Валера, покажи! Я посмотрел на Черю. Он замялся.

— Ну покажи, — попросил я.

Черя взял карандаш и в полминуты нарисовал собаку, точь-в-точь Франц получился.

— А ну еще?

И Черя нарисовал пса бегущим, бросающимся на кого-то.

Мы вышли на крыльцо. Чернов суетился:

— Пойдёмте-ка со мной.

Он поманил меня в сторону сараев. Открыл дверь ключом. Зажег фонарь. Подошел к бочке. В рассоле виднелись рыбьи спины. Одну из хребтин Чернов вытащил из бочонка.

— Я вам заверну. И не думайте! Не отказывайтесь!

Я шагнул за дверь.

— Обидите, обидите кровно, — сказал Чернов.

— Хорошо, — сказал я. — Половину. Давайте я сам отрублю.

Топором я отсек от хвоста. Чернов завернул в бумагу, и я спрятал рыбу в портфель.

— Послушайте, — сказал я. — А правда, что вы вылавливали бегунов с собаками?

— Так чего уж тут скрывать? Две медали

«За отвагу» имею. Дело нелегкое. Это теперь порасшаталось всё.

— А вот этот последний случай…

— С Вершиным, что ли?

— Как-как? Как его звали?

— А черт его знает, как его звали, сказал Чернов. — Помер он. Нет его в живых.

— Так этого вы что, тоже вылавливали?

— А как же? — спокойно сказал Чернов. — С Францем за ним двое суток до самой Юсь-Иглы бежал, а он, сволочь, под мостом сидел целые сутки, а я на обратном пути только и взял его, окоченевшего. Почти мертвый был.

— А как это было?

— Я возвращался с Юсь-Иглы, а собачки Франц и Копега вперед пошли. Слышу — залаяли. Ну, думаю, зайчика травят. А они этого очкарика нашли. Потащил я его к сторожке, где связь у нас была. Думаю, оживет. Все они так, когда с собачками поиграют, мертвыми прикидываются. Тепло было. Я его приволок с собачками на своем парусиновом мешочке: накидочка у меня навроде мешочка сделана.

— А не тяжело?

— Какой там тяжело! Худенький он. Дистрофик.

— А говорят, что у него реабилитация была?

— Пришла амнистия попозже, когда он уж и концы отдал.

— А отчего?

— Слаб был до чрезвычайности. Да простыл. Попробуй на морозе под мостом сутки почти в одной фуфайчонке просиди.

— А для чего под мостом? — еще раз спросил я.

— А как же? Сначала по воде километра два следы заметал, а потом под мостом спрятался. С расчетом спрятался. Его по лесу ищут, а он у лагеря хоронится. Прекратят поиск, а он и выходит на волю как ни в чем не бывало.

— А почему он не дождался реабилитации?

— Как же не дождался, дождался. Только документики на него еще не пришли. А сообщить-то ему сообщили, что он подчистую, в полном оправдании должен выйти на волю. Но всему свое время. Нельзя без документов выпускать, не положено, там у нас, как вы знаете, и бендера, и власовцы, и басмачи содержались, не каждому реабилитация полагалась, и кто знает, почему вдруг всем пришли бумаги, а на него задержали, может быть, под самый занавес там где следует и выяснились какие-нибудь новые обстоятельства, всякое в лагерях бывало.

— Ну и что же? Он не дождался бумаг и убежал? Для чего?

— Вот этого я не скажу.

— А откуда он узнал о своей реабилитации?

— А из Москвы письмо получил, не то от жены, не то от невесты, она сюда как раз и сама вроде бы как прискакала. Вот так-то. А теперь одни неприятности всем.

— Кому, собственно?

— А всем. И начальнику. И охране.

— А начальнику, это что, самому Шафранову?

— Говорят, и его по этому делу будут таскать.

— Его-то за что?

— Как же, за все он теперь отвечать должен один. Ссылать — так все, а отвечать — так теперь одни мы. Вот так!