Печки-лавочки

Шукшин Василий Макарович

– А как он рой Егору Козлову посадил! Ведра, тазы, миски хватайте, кричит, чо попало – стучите! Гром нужен! Я тогда в суматохе Нюрашке Козловой крынок штук пять расколол – они сушились на плетне, я и пошел колышком по им – гром делать…

Засмеялись.

– Нюрашка-то по голове тебе гром не сделала?

– Рой сажал! – тут не до крынок.

– Ой, и башка же у этого Казимирыча!

– А мы как-то…

Вошел Лев Казимирыч… Снял шляпу, слегка – с достоинством – поклонился честной компании.

– Мир дому сему.

– С

нами, Казимирыча!

– Дайте стул-то!.. – засуетились.

– По поводу чего сбор? – спросил Лев Казимирыч, присаживаясь на стул к столу.

– Да вот Ивана провожаем. На море едет…

Лев Казимирыч слегка удивился.

– На море?

– Отдыхать. В санаторий. Да вот, Казимирыч, помоги советом: хочет детишек взять, Иван-то, а мы – против, – обратилась к умному Казимирычу Акулина Ивановна, теща Ивана. – У меня сердце загодя мрет – шибко уж маленькие дети-то! А он их потащит. На кой же черт?

– Зачем? – спросил Казимирыч Ивана.

– Чего «зачем»? – не понял тот.

– Детей-то?

– Позагорать… Море посмотреть.

– Ты в своем уме?

За столом замерли. Все смотрели на Казимирыча.

– А что? – спросил Иван.

– Ты хочешь оставить там детей?

– То есть?

– То есть у них там сразу откроется дизентерия… Если еще не по дороге. Папа… ничего умнее не придумал?

– Да?

– Да, – спокойно сказал Казимирыч.

Всем сразу стало как-то легко. Даже весело.

– Вот, Ванька!.. А ведь говорили ему! Говорили! Нет, уперся, дубина!.. Спасибо, Лев Казимирыч!

– Не за что.

– Выпьете, Лев Казимирыч? Махонькую…

– Нет, спасибо. Нельзя.

– Махонькую!

– Нельзя. Спасибо.

– Лев Казимирыч! – полез к старичку с дальнего конца стола мужичок с золотыми зубами. – А вот скажите мне на милость: если намешать алой с тройным одеколоном…

– Да не лезь ты со своим тройным одеколоном! Если уж хочешь знать, то я тебе скажу: «Красный мак» лучше. Лев Казимирыч, у меня к вам другой вопрос: вот, допустим, у вас засорился жиклер…

– Так, – сказал Лев Казимирыч, склонив набочок головку. – Засорился. Прекратилась подача топлива в цилиндры. Ну?

– А мотор работает!

– Мотор не работает.

– Работает!

– Значит, жиклер не засорился.

– Нет, засорился: идет натуральная стрельба.

– Значит, засорился, но не совсем. Логика.

– Споем, Лев Казимирыч?!

В дальнем конце стола, где мужичок с золотыми зубами, услышали «споем» и запели:

А сброшу кольца, сброшу серьги.В шумный город жить пойду…

– запела здоровенная курносая девица и скосила… опасный, как ей, должно быть, теперь казалось, глаз на молодого соседа.

Там назову себя цыганкой,Себя цыганкой назову.Раз

я сидела и мечталаДа у открытого окна;А чернобровая, в лохмотьях,Ко мне цыганка подошла…

Опасный глаз не встревожил молодого соседа. Он о чем-то задумался… Потом потянулся к мужику, у которого жиклер засорился, а мотор работает.

– А дело в том, – сказал он, – что это не жиклер засорился! Понял?!

– А что же?

– Поршни подработались. Кольца. Ты давно их смотрел?

– Я их никогда не смотрел.

– Смени кольца!

А горят свечи восковые;Гроб черным бархатом обшит.А в том гробу лежит девчонка -Да и она крепко, крепко спит.

Прислушались было к песне, но… петь вместе не умели, а чего же так сидеть слушать? – не на концерт же пришли.

А на коленях перед гробомСтоит изменник молодой…

– Зина! А Зин! – едва остановили крупную девушку. – Давай каку-нибудь, каку все знают. Давай, голубушка, а то уж ты шибко страшно как-то – гроб…

– Эх-х!.. – Сосед Льва Казимирыча, рослый мужик, серьезный и мрачноватый, положил на стол ладонь-лопату; Лев Казимирыч вздрогнул. – Лев Казимирыч, давай что-нибудь революционное! А?

– Спойте хорошую русскую песню, – посоветовал Лев Казимирыч. – «Рябинушку», что ли.

И запели «Рябинушку». И славно вышло… Песня даже вышагнула из дома и не испортила задумчивый, хороший вечер – поплыла в улицу, достигла людского слуха, ее не обругали, песню.

– У Ваньки, что ли?..

– Ну. Провожают. Поют.

– Поют. Хорошо поют.

– На курорт, что ли, едет?

– На курорт. Деньги девать некуда дураку.

– Ваня, он и есть Ваня: медом не корми, дай вылупиться. Нюрка-то едет же?

– Берет. Хочет и детей взять.

– О-о!.. Знай наших!

– Ты поросят-то не ходила глядеть к Ивлевым?

– Нет. Я нонче не буду брать… Одну покормлю до ноября – и хватит. Ну их к черту.

– Почем же, интересно, Ивлевы-то отдают?

– Да почем?.. Двадцать пять, известно. Месячные?

– Месячные.

– Двадцать пять.

– Сходить завтра поглядеть… Я бы боровка взяла одного. Покормила бы уж, черт его бей. Тоскливо без мяса-то, тоскливо.

– Знамо, тоскливо.

– Тоскливо.

Утром Ивана с Нюрой провожали до автобуса. На тракт.

Шли серединой улицы: Иван с Нюрой – в центре, по бокам – тетки, дяди. Иван при шляпе, в шуршащем плаще, торжественный и помятый после вчерашних проводов. Нюрка в цветастой шали, в черной юбке, в атласной бордовой кофте – нарядная, как в праздник.