Печать Медичи
Шрифт:
— Брачный контракт? Но Элеонору не собираются выдавать замуж!
— Пока не собираются, — сказал Шарль. — Но она отказалась от пострига, и ей почти семнадцать. Наверняка у ее опекуна есть свои планы насчет ее будущего.
Значит, Элеонора неспроста сказала мне о том, что у женщины мало свободы. Возможно, она думала, что мне известно о сватовстве, затеянном для нее дядей. Теперь я совсем по-другому понимал ее последние слова, обращенные ко мне. Когда я пообещал ей приехать за ней, она сказала: «Может статься, что меня уже здесь не будет».
Мы
Шарль сообщил нам, что союзники Священной лиги подошли к городу и заняли позиции на южном берегу реки Ронко.
Вероятно, они полагали, что будут там в большей безопасности. Французские инженеры быстро соорудили понтонный мост. Ранним утром Светлого Воскресенья Гастон де Фуа переправил свои войска через реку и построил их в форме полумесяца, обращенного к испанским окопам. Герцог Альфонсо, в свою очередь, поставил свою пушку напротив одного из их флангов, который он счел слабым местом.
Наша пехота ринулась в атаку. Противник ответил шквальным артиллерийским огнем. Множество наших солдат пали на поле боя.
Но феррарская артиллерия была не слабее испанской. Когда герцог Альфонсо привел ее в действие, проявилась его военная хитрость. Его пушки ударили прямо по вражеским траншеям, и попавшим под этот огонь испанцам оставалось лишь одно — погибнуть.
Было совершенно очевидно, что потери с обеих сторон будут громадными. Шарль выглядел напряженным и мрачным, хотя обычно вид боя возбуждал его.
Мы испытали облегчение, когда настал черед легкой кавалерии, и в ее числе — нашего отряда «Красные ленты», атаковать позиции противника. Мы уже не были теми неопытными юнцами, которые чуть не растерялись под Мирандолой; теперь мы стали закаленными бойцами и ринулись в бой с яростью и жаждой крови. Но и наши враги были опытными воинами. И руководил ими талантливый и опытный командир, испанец Рамон де Кардона. Он поднял против нас свою легкую кавалерию, и начался бой, рукопашный бой, где человек бился с человеком, а конь с конем. Схватка была столь напряженной, что не оставалось времени оглянуться по сторонам, заметить, кто из товарищей пал, прийти на помощь тому, кто в этом нуждался.
Неожиданно раздался крик. Испанская пехота начала отступать. Мы победили!
Но потом случилось непредвиденное. Произошла катастрофа. О, лучше бы мы потерпели в тот день поражение!
Мы преследовали испанскую пехоту, которая, как правильно догадался Гастон де Фуа, состояла из опытных воинов, выведенных с поля боя для того, чтобы сохранить их для следующей битвы. И в ходе этой погони французский командующий, мчавшийся во главе своих войск, был сбит с коня и убит.
В то время как испанскому командующему де Кардоне и его лучшим силам удалось уйти.
Равенна была наша. Мы победили, сокрушив папские войска. Но какой ценой?
Испанский командующий избежал плена и увел с собой лучших бойцов. А Франция и король Людовик навсегда потеряли одного из своих лучших и самых блестящих солдат. И только тогда, когда стали собирать трупы павших и складывать их в огромные кучи, все осознали ужасный масштаб состоявшейся
Обычно придворные поэты, писцы и историки преувеличивают количество погибших, и тогда во время победных пиров и празднеств победа кажется грандиозней, а поражение врага — сокрушительней. Но для описания боя под Равенной гиперболы были не нужны. Сосчитать число павших почти не представлялось возможным.
Более десяти тысяч человек! И среди них Стефано и его младший брат Сильвио.
И Шарль д'Анвилль.
Пушечное ядро, сразившее Шарля, было не более милосердно, чем алебарда, ранившая его под Аньяделло. Ядро оторвало ему руку и снесло половину лица. Днем спустя после битвы Шарль скончался от полученных ран, и не в моих силах было спасти его.
Наши войска вступили в Равенну.
А неделю спустя разразилась чума.
Глава 75
— Я не могу уехать.
Паоло уставился на меня. Только что он сообщил мне о том, что остатки нашей армии возвращаются в Феррару и мы должны выступить вместе с ними.
— Эти люди страдают, — объяснил я. — А у меня есть возможность им помочь. Я не могу уехать.
Он медленно склонил голову, начав наконец понимать меня.
— Ты — врач, — сказал он. — Так же как я — солдат.
Положение горожан становилось с каждым днем еще более ужасным, чем положение раненых обеих армий.
Чума свирепствовала в беднейших кварталах города. Городской совет постановил закрыть и наглухо заколотить все дома, в которых лежали больные, и не дать им возможность бежать, а эпидемии — распространиться. Из домов доносились душераздирающие крики и призывы о помощи и не менее душераздирающий детский плач.
Вспомнив, как когда-то в Мельте монахиня сказала мне, что чума распространяется через одежду, и то, как в свое время благодаря ее заботам я избежал смерти от этой болезни, я приказал сжечь всю одежду, которую носили больные и члены их семей. Потом послал солдат собрать всю одежду, что была захвачена в богатых домах в качестве военной добычи, и распределил ее среди тех, кто оказался нагишом. Наши солдаты были очень напуганы. Я не обвинял их. Сам Марк Антонио делла Toppe, обладавший гораздо большими знаниями и умениями, чем я, стал жертвой этой ужасной болезни. Чума была более смертоносным и коварным врагом, чем тот, с которым мы сражались на поле боя. Впрочем, я и теперь чувствовал себя словно на поле боя и должен был найти способ одолеть врага, как если бы был полководцем. Однако Паоло проявил большую волю, осадив меня в этом стремлении.
— Мы должны отпереть дома, — сказал я.
— Нет, — возразил он. — Не должны.
— Мы не можем позволить, чтобы эти люди умерли от голода там, взаперти. Среди них наверняка есть и те, кого чума обошла стороной.
— Если мы попросим наших людей отпереть дома, они взбунтуются, — возразил Паоло. — Они могут даже перерезать всех тех, кто окажется внутри, чтобы не дать им убежать.
— Но мне невыносимо думать о том, что несчастные умирают от голода, когда кругом полно всякой еды!