Печать ангела
Шрифт:
По-прежнему крепко держа ее руку, Андраш отодвигает красное покрывало.
Здесь мастер спит. Его ложе – ветхий диван-развалюха – не убрано и в полумраке выглядит уютным. Рядом с диваном – старенький проигрыватель, пачка “Голуаз” без фильтра и пепельница. На спинке стула – две или три рубашки. В стену вбиты два гвоздя, на них висит поношенный габардиновый плащ. На полках – снова кипы пластинок, книг, газет и партитур. Все это его, Андраша. Под ногами лоскутный коврик, такие делают в Северной Африке.
Они стоят лицом к лицу. Андраш выпустил
И тут Саффи ведет себя самым неожиданным образом. Она проявляет инициативу. Высвободившись из сильных пальцев, она кладет ладони на его бока – полные, литые, налитые, шире, чем у Рафаэля, – и соскальзывает вниз. Ее руки спускаются по его бедрам, по ногам, вот она уже на коленях, перед ним, еще плененным брюками, и она прижимается к нему лицом, носом, щекой, веком, глазницей, прижимается все крепче, лижет брюки в этом месте, упирается языком в сухую, шершавую ткань… Андраш, не закрывая глаз, опускает ладони на голову этой незнакомки, этой иностранки с зелеными – закрытыми – глазами, и Саффи, подброшенная мощной волной, откидывается на пол, впервые в жизни испытав наслаждение.
Проходит какое-то время, наконец Андраш наклоняется к ней, поднимает и укладывает на свою неубранную постель, а сам садится рядом прямо на пол, на тунисский, кажется, коврик. Он изучает ее резковатые черты, еще искаженные острым, как боль, наслаждением. Потом встает и идет – куда-то в другой мир, за красное покрывало, – выключить радио. Возвращается – да! возвращается к ней, к Саффи! – и наклоняется, ставя пластинку. (Он нарочно выбрал музыку легкую и немного глуповатую – оперетту Оффенбаха.) Повернувшись к Саффи, он закуривает сигарету и шумно выдыхает первое облачко дыма.
Глаза Саффи следят за каждым его движением. Что-то новое появилось в ее взгляде. Он не такой, как был только что, открытое, что ли, и беззащитнее. Протянув к ней свободную от сигареты руку, Андраш подцепляет большим пальцем ее подбородок.
– А… – говорит он с широкой улыбкой, – как же зовут эту мадам Лепаж из Германии?
Она снова смеется. Свободно, естественно. И, отсмеявшись, произносит – скорее выкрикивает с какой-то дикой радостью:
– Саффи!
От ее голоса проснулся Эмиль и запищал.
Пара поднимается – да, они уже пара и надолго ею останутся – и выходит в мастерскую. Ни он, ни она ничего с себя не снимали.
– Он голодный? – спрашивает Андраш.
Саффи смотрит не на сына, а на свои часики – только два часа, а она кормила его в полдень.
– Нет, – говорит она. – Еще рано.
Чтобы угомонить ребенка, она принимается тихонько качать коляску, но писк не прекращается.
– Характер у него в мать, – улыбается Андраш. – Я по лицу вижу. Сколько ему?
Поразительно, но Саффи задумывается. Потом все-таки отвечает:
– Два с половиной месяца.
Андраш тем временем достал из кармана старые часы на цепочке. Он держит их над лицом ребенка, сантиметрах в двадцати, и покачивает, как маятник. Глаза Эмиля тотчас вцепляются в незнакомый предмет и принимаются бегать за ним вправо-влево.
– Это мальчик, – с ученым видом изрекает Андраш. – Знаете, если часы раскачиваются по прямой линии – значит, мальчик. А если по кругу – девочка.
Саффи прыскает.
– Так у вас, – говорит она, – все-таки есть часы, чтобы узнавать время.
– Нет, – качает головой Андраш. – Я просто ношу их в кармане, и все. Мне не важно, сколько времени. Это часы моего отца.
– Он умер? – спрашивает Саффи, нерешительно, почти шепотом.
Андраш, все еще держа часы над головой Эмиля, долго молчит – как говорится, тихий ангел пролетел.
– Да. Он умер.
– А кто он был?
– Как и я, мастер по духовым инструментам. Только он следил за временем.
– А! – кивает Саффи, смеясь. – А мой, – говорит она, помедлив, – был доктором для животных.
– А! – кивает Андраш. Лицо его едва уловимо смягчается. Она сказала “был”.
– Ве-те-ри-нар, – добавляет Саффи с гордостью: она запомнила слово, которому Рафаэль научил ее несколько месяцев назад.
Успокоенный запахом Саффи и звуком ее голоса, Эмиль, вздохнув, засыпает. Мастер склоняется через коляску к его матери. Касается губами ее пересохших губ.
– Ты идешь? – спрашивает он.
Он хотел сказать “придешь”, и Саффи поняла.
– Да, – отвечает она, а сердце бухает, как большой барабан в финале “Дона Джованни”. – Я приду.
Их глаза не могут оторваться друг от друга.
– Флейта в порядке, – говорит наконец Андраш.
И показывает: губы его целуют теперь отверстие в металле, а не губы Саффи.
“До-диез” явственно отличается от “до”.
– Твой муж сможет играть сегодня вечером.
Закрыв футляр, он прячет его под одеяло. Легонько жмет кончиком пальца на носик Эмиля, потом на нос Саффи. Открывает перед ними дверь и провожает их через двор до самых ворот. Они больше не сказали друг другу ни слова, но глаза Андраша все еще прикованы к немке, когда ее фигурка удаляется по улице Сицилийского Короля. Перед тем как раствориться в толпе, она оглянулась. И теперь оба знают: они связаны накрепко.
Басовая флейта Рафаэля в исправности, а его брак рухнул.
IX
Тем временем у французской армии в Алжире вошли в систему пытки как метод допроса и смертная казнь как наказание. Если конкретнее, это значит, что славных и незлых от природы белокожих французских мальчиков, едва окончивших школу, учат заставлять корчиться в жестоких судорогах смуглые тела, привязывая их к электродам генератора и включая ток; мало того – их учат зубоскалить по этому поводу: такой допрос называется “рок-н-роллом”. Есть и другой способ: голову допрашиваемого держат под водой – долго, но, разумеется, не настолько, чтобы лишиться источника информации, – это с ухмылкой называют “подводным плаванием”. И не дай Бог новобранцу показать, что ему претит такое обращение с себе подобными, расплакаться, возмутиться, сблевать – житья не дадут, поднимут на смех, задразнят бабой и хлюпиком, не мытьем, так катаньем научат выдержке.