Павлов
Шрифт:
Это было все, что король выучил по-русски.
Затем последовала официальная часть. Павлову вручили диплом, в котором было сказано:
который, согласно духовного завещания, составленного 15/27 ноября 1895 года
имеет право присуждать Нобелевскую премию за важнейшие открытия, которыми обогатилась в последнее время физиология и медицина, постановил сего числа присудить премию сего 1904 года
в знак признания его работ по физиологии пищеварения, каковыми
Стокгольм, 7/20 октября 1904 года.
Павлова удостоили награды, которая до него не присуждалась еще ни одному физиологу. Он был единственным нобелевским лауреатом среди ученых России. Имя его стало известным всему миру. Медицина поспешила изменить свои взгляды на болезни и методы лечения желудочно-кишечных заболеваний. Со всей страны устремились к Павлову больные за помощью. Из него опять хотели сделать врача… Насмерть перепуганный, он спешит опубликовать в газетах, что он не врач, не занимается лечением и никому помочь не может.
Клиника попрежнему не привлекала его.
У всякого ученого свой путь, свои особенности. Один с детства лелеет мечту стать химиком. Он начинает с изучения свойств виннокаменной соли, лечит гусениц от неизвестной болезни, открывает законы брожения, одолевает куриную холеру и кончает тем, что находит вакцину против бешенства.
Таким был Пастер.
Другой в тиши кабинета создает теорию за теорией. Из десяти одна попадает в цель. Неважно, что долголетие вовсе не связано с флорой кишечника, что бессмертие так же далеко от спасительной простокваши, как наука от произвола. Зоолог и ветеринар, антрополог и микробиолог, он исследует развитие тлей и скорпионов, генетику калмыков, ищет средства против холеры, туберкулеза и сифилиса и случайно открывает фагоцитоз. Он мечется из России за границу, ищет протекций, ввязывается в споры с великими людьми. Ему подай все необычное, сногсшибательное, обязательно панацею против всяких бед.
Таким был Мечников.
Есть категория удивительных людей. Раз проникшись влечением к известной идее, пусть в ранней молодости или чуть позже, они всю жизнь от нее не отступают, следуют за ней до последнего вздоха. Из всего многообразия жизни, ее счастливых и скорбных путей, они знают один — неизменный и строгий. Их горячее сердце и страсть безумствуют вместе с рассудком. Все в них, до мельчайшего нерва, проникнуто верой и силой, страшным упорством, тиранией к себе и к другим. Что им насмешки, неудачи и трудности?! Страсть их не знает преград. Верные себе, они умеют видеть только одну цель, служить только ей. Без предвзятых расчетов они следуют за фактами твердым шагом к успеху.
Рано отдавшись любимому делу, они не успевают узнать толком жизнь, полюбить ее радости, оценить красоту и изящество. Великие труженики, они обогащают весь мир, созидают красивое, угнетая в себе собственное чувство прекрасного.
Таким был Павлов.
В театр он не ходил, не любил и кино, — вернее сказать, и то и другое не успел полюбить. За всю свою жизнь он видел единственный фильм. Музыку слушал не без удовольствия, но как мало он ее понимал! Писать ему трудно, он скорее расскажет: легче и проще. Живопись он ценил, а сам контура собаки не нарисует: сходство со львом губило рисунок. Великий Пастер был более счастлив. О его рисунках известный художник сказал: «Хорошо, что этот химик не стал живописцем: мы нашли бы в нем опасного партнера».
Павлов не ставил себе целью создавать теории о трофических нервах,
Любил ли он что-нибудь? Питал ли к чему-либо слабость?
Да, любил физиологию. «Всякий образованный человек, — говорил он, — не знакомый еще с биологией, повидав обыкновенный, несколько старательно обставленный курс демонстративной физиологии животных, будет повергнут в крайнее изумление той властью, которая обнаружится пред ним в руках современного физиолога над сложным организмом животного. Изумление это еще больше возрастет, когда он заметит, что эта власть — дело не тысячелетий или столетий, а только десятков лет… Перед мировой физиологической наукой стоят очень большие задачи. Человек — высший продукт земной природы, сложнейшая и тончайшая система. Но для того, чтобы наслаждаться сокровищами мира, человек должен быть здоровым, сильным и умным. Физиолог обязан научить людей не только тому, как правильно, то есть полезно, приятно, работать, отдыхать, питаться и так далее, но и как правильно думать, чувствовать и желать…»
Павлов любил физиологию, любил факты. О них он мог говорить сколько угодно, писать трактаты, читать проповеди.
— Ничего не упускайте, — настаивал он, — даже случайных явлений, не имеющих подчас прямого отношейия к делу. Это залог новых открытий и успехов. Факты — непоколебимая, прочная истина. Нет языка более красноречивого, чем факты. Гипотезы ничего не стоят. Вверх глядеть — шапка свалится… Слова так и остаются пустым звуком.
Факты у него делились на «простые» и на особенно желанные — «ручные», легко воспроизводимые волей экспериментатора. Но горе фактам, если они не умещаются в рамках его логики. После многих месяцев трудной работы он не остановится перед тем, чтобы вдруг объявить:
— Надо бросать, ничего не выйдет. Факты выпирают.
— То есть как выпирают?
— Очень просто, не укладываются. Надо или рамки расширить, или от фактов отказаться.
Всем ясно, что выхода нет, выбор предложен только для вида, выбирать же он никому не позволит.
Так случилось и на этот раз.
В работе наступила заминка. Вначале как будто по неважному поводу, затем препятствие выросло и встало на пути, как скала. Факты жестоко напирали, а рамки не поддавались.
Пока в лаборатории изучали процессы пищеварения и деятельность желез, столь близкую сердцу физиолога, все было просто и ясно. Никаких произвольных допущений, догадок и сомнений, — на первом месте эксперимент и факт. Но вот ученый обращается однажды к сотрудникам. У него некоторые затруднения, и ему любопытно послушать их мнение.
Всем памятно его прежнее заблуждение, когда он настаивал, что раздражение желез желудка связано обязательно с психикой. Опасаясь ошибки в вопросе о слюнной железе, он просит их внимания и совета.
Всякому известно, что эта «плевая железка» раздражается не только от прикосновения пищи к слизистой оболочке, но также и на расстоянии. Один вид или запах съедобного вызывает слюнотечение. Как это объяснить?
Сотрудники переглянулись, любой из них ответит на этот вопрос.
— Собаке хочется есть. Ей нравится пища. Она предвкушает удовольствие от еды.
— Прекрасно, — потирает руки ученый. — Я кладу перед собакой сухой хлеб, закуска не из важных. Обратите внимание, она едва поворачивает голову к угощению, а слюна у нее обильно течет. Покажем ей мясо. Какая перемена: бедняжка выведена из себя, она рвется из станка, щелкает зубами, а слюны почти нет. Как позволите это понять?