Паутина
Шрифт:
– Инопланетяне? – Андерс оживился.
– Ты серьезно это, про неизвестную цивилизацию? – скептически поинтересовался Лекс.
– Неподтвержденная инфа, которая мне доступна, – пожал плечами Бад. – Читал сегодня всю ночь. Новую Швабию строили люди, а Ультима Туле – неизвестно кто. Поэтому Новой Швабии больше нет, а Ультима Туле под контролем Четвертого рейха.
– И… про эту базу все знают? – удивился Лекс. – Ну, в смысле, если знает Синдикат…
– Да, о ней известно некоторым посвященным. Главы государств, руководители спецслужб… все, кто рано или
– И что, нельзя туда отправить несколько тактических ядерных боеголовок? – спросил Андерс. – Или несколько отрядов с наемниками? Не поможет?
– Не поможет. Через несколько лет после уничтожения Новой Швабии «Армада» выступила посредником между нацистами и остальным миром. Фактически нацисты предъявили миру ультиматум: Арктика должна быть объявлена демилитаризованной зоной, мир не трогает нацистов, нацисты не трогают мир. Они что-то там говорили о духовности, о мирных научных исследованиях, о поисках древних знаний, в общем, всячески убеждали своих недавних врагов в том, что больше не хотят воевать. Конечно, всем плевать было на эти убеждения, только вот других вариантов решения вопроса не имелось. Змея заползла в нору, и достать ее оттуда не было никакой возможности.
– Пока она не окрепла, – хмыкнул Андерс. – Восстановила свои силы, вспомнила славные старые времена и решила выползти из норы.
– Точно, – подтвердил Бад.
Наступило молчание, какое обычно наступает в конце встречи, перед тем как подводится итог разговора. В этой тишине ветер казался особенно сильным.
Лиска крутила волосы на пальце, по обыкновению волнуясь. Андерс напротив, воспринял рассказ Бада с любопытством, но не более. Во всяком случае, близко к сердцу его слова принимать не стал.
А Лекс чувствовал одновременно и волнение, и любопытство, и азарт.
– Значит, Эйзентрегер говорил правду? – пробормотал он. – Ну, что на кону весь мир и все такое?
– Да, чувачок. И если вы примете не ту сторону… боссы Синдиката очень не любят все, что связано с нацизмом. Так что, боюсь, мы уже никогда не будем друзьями.
Фраза прозвучала обыденным голосом, но с угрожающим оттенком.
– Что, Синдикат перестанет продавать мне информацию?
– Не только. Скажем так, информация о вас станет более доступной. Гораздо более доступной.
Бад пробарабанил пальцами по столу, словно колеблясь, стоит ли продолжать или нет.
– У вас и так много врагов, чувачок. А если вы начнете работать с Эйзентрегером, их станет на порядок больше. Знаешь, что сделает Синдикат? Мы найдем всех, кому каждый из вашей команды когда-либо создал проблемы, и предоставим всю информацию о вас совершенно бесплатно.
– Ты мне угрожаешь?
Бад невесело усмехнулся и поднялся.
– Для модификаций «Стакса» ты лучшая кандидатура, но не единственная. Если ты откажешься, нацисты найдут других программистов. А если те не справятся, то появятся другие. Рано или поздно они добьются своего, и в Синдикате это понимают. У мира сейчас две проблемы, которые привели его на край
Говоря это, Бад поставил на край стола бутылку с остатками минералки и поднес к ней согнутый палец. Выпрями он палец, и бутылка упала бы на плитку, разбившись вдребезги, но Бад, подержав палец пару секунд, отодвинул бутылку в сторону.
– Синдикат всего лишь поддерживает равновесие всеми доступными способами. А я пришел сюда исключительно по старой дружбе, не для того чтобы угрожать. Для того чтобы предупредить. И попросил прийти твоих друзей, надеясь, что они смогут тебя отговорить.
И если уж быть до конца откровенным… я не знаю, проиграешь ли ты или выиграешь. Пока не дойдешь до финиша, не узнаешь свое место. Но если вы в это ввяжетесь, у вас будет столько неприятностей,что...
Он посмотрел по сторонам, словно пытался найти подходящее сравнение, затем махнул рукой и пошел прочь, даже не попрощавшись.
Лекс посмотрел на Андерса и Лиску. Те сидели притихшие, задумчивые, немного ошарашенные.
– Ну, что скажете? – мрачно спросил Лекс.
– А что тут скажешь? – хмыкнул Андерс. – Я ваще не понял, что это сейчас было.
– Это было предупреждение, – пояснила Лиска.
– Китайское?
– Тебя еще не отпустило? – едко полюбопытствовала Лиска.
– Ну, ладно, ладно… Я все понял. Синдикат и скинхеды – враги. Этот твой знакомый сказал нам, что если мы станем работать на Эйзентрегера, то нам крышка, и теперь нам надо решить, лезть туда или нет. Правильно?
– Только крышка будет не только нам, но и всему миру, – сказала Лиска.
– Ну, это по его словам. А может, мир действительно станет лучше и чище.
– Что-то я не помню, чтобы с приходом Гитлера мир стал лучше и чище.
– При чем тут Гитлер? Гитлер вообще был пешкой, чем-то вроде вывески у нацистов.
– Он вообще-то их вождем был, – напомнила Лиска.
– Точнее, громкоговорителем. Там всем заправлял Хаусхофер…
– Кто?
– Хаусхофер и Гесс, и если мы говорим о Германии как об империи, то сто лет назад…
– Заткнитесь оба, а? – нервно попросил их Лекс. – Плевать на то, что было сто лет назад. Плевать на то, что было десять лет назад, и на то, что было вчера. Надо решать, как действовать сейчас.
– Нашим сказать надо, – предположила Лиска и неуверенно добавила: – Наверное.
– Если вы не захотите связываться с Синдикатом и приведете убедительные аргументы, я скажу Северу, что наша команда стала неэффективной, и откажусь от его предложения. Лиска?
– Я не боюсь Синдиката, – ответила Лиска. – Я уже говорила, чего я боюсь. Шесть месяцев изоляции… Ну, там, клаустрофобия и все такое…
– Это время пролетит очень быстро, особенно если все это время работать, а не думать о клаустрофобии, – сказал Лекс. – У японских корпораций есть двух- и трехгодовые проекты. И ничего, люди работают.