Паутина
Шрифт:
— Их привезли религиозные фанатики из ХАЛа. А я об этом… просто догадалась. Такая вот сообразительная подружка у Робина. Ты ведь можешь догадаться, во сколько завтра солнце встанет? Тут так же. Все просто.
Мы помолчали. Она явно не хотела рассказывать, как все было на самом деле. Попробуем с другой стороны.
— Я прочел то, что ты мне прислала. Про Голос. Ты не расскажешь, что было с ним дальше?
— Ох… Слушай, а чего ты все спрашиваешь да спрашиваешь, словно искалка какая? Давай сам рассказывай.
— Но ты и так вроде все знаешь… Я сегодня лекцию читал, о прообразах Сети в фантастической литературе прошлого. Могу прислать запись.
— Слышала уже. Скука смертная. Вот на прошлой неделе Армалинский читал лекцию — о том, что никакого Пушкина в России никогда
— Вроде как серые…
— «Вроде как». А ты знаешь, что все дети рождаются с серыми глазами, и только потом у некоторых цвет меняется? У тебя так и остался серый — значит, ты остался ребенком. А что ты коллекционируешь?
— С чего ты взяла, что я что-то коллекционирую?
— Ну, все люди что-нибудь собирают.
— Наверно. Но сейчас я ничего не собираю. Когда-то серьги собирал.
— А-а, так ты был бабником?!
В голосе ее послышался живой интерес.
— Нет, скорее наоборот. Я был модным поэтом. Девушки сами вокруг меня вились постоянно. Им казалось, что если человек что-то интересное пишет, то он и на ощупь интересный.
— Фу, какой ты злой! Может, их поэзия интересовала! А сережки ты зачем у них брал?
— Да я и не брал особенно… Как-то так выходило, что они сами на память дарили. Или просто забывали их у меня. По крайней мере, первые несколько сережек именно так у меня оказались. Я их на люстру вешал, и как-то раз обнаружил, что там целых пять штук уже. Ну а потом, если спрашивали, что оставить на память, я так и говорил — сережку.
— Хм-м… А ну-ка, прочитай чего-нибудь. Надо же знать, за что тебе их дарили.
— Про что читать-то? У меня много. Ты задай тему.
Она задумалась, но ненадолго.
— Про меня.
Я перебрал в голове десяток текстов. Может, такое?…
— Я слеплю тебя наоборот. Да, назло всем римским примерам, Безголовым, безруким Венерам, Я слеплю тебя наоборот: Чтобы кудри — ночной водопад, Рук полет — Шива не был так гибок! Рот — из тысячи дивных улыбок, И…— По-моему, полная ботва, — перебила Мэриан на середине.
— Согласен.
Повисла пауза.
— А зачем читал?
— Ты же говорила, девушек поэзия интересует. Некоторые девушки, кстати, от одного только наличия рифм приходят в полный восторг. Ведь это такая сложная штука, не каждый может складно рифмы придумывать.
— А-а, так ты меня проверяешь? Дурочкой считаешь, да? Ну-ка давай нормальное читай! Хотя у тебя и нету, скорее всего.
— Может и нет… Ладно, слушай другое.
На полустанке, или в шумящем аэропорту, или на белой пристани в тумане вечернего полумрака — где-то там меня ждут девушка в свитере и большая собака. Я знаю о них, хотя не видел их никогда. Их нет даже в снах моих сумбурных и торопливых. Но я знаю — я должен добраться туда, где эти двое ждут меня терпеливо. Это не просто, ведь белый цемент снега занес все дороги, и все дорожные знаки. Но— Ничего себе, — объявила Мэриан. — Это про меня?
— Не веришь?
— Но ты же наверняка когда-нибудь читал одни и те же стихи разным девушкам.
— Когда они сами просили. Так же, как ты сейчас.
— А ты, значит, надувал доверчивых девиц! Где же хваленая поэтическая новизна, свежесть чувств-с?
— Не знаю… Свежесть каждый сам для себя определяет. А по поводу «надувания» могу тебе историю рассказать. Один мой приятель шел в гости к другому приятелю. Опаздывал, как всегда — пришел на час позже, чем обещал. А второй, к которому он шел, в это время повесился. Уж не знаю, почему. Но когда первый приятель пришел, слегка опоздав — то нашел остывающее тело и записку: «Я тебя ждал». Он долго не мог отойти после этого случая, года полтора страдал ужасно. Хотя уже через неделю после случившегося узнал, что самоубийца очень многих к себе пригласил на этот вечер. Не то чтобы очень настойчиво звал, а так, совсем нейтрально говорил каждому: «Ну ты возвращайся, заходи, буду ждать». И все-все об этом вспомнили потом. Но записку, этакий моностих, получил только один — тот, кто пришел первым.
— Я поняла. — После долгой паузы голос у нее стал серьезным. — Извини за дурацкие вопросы. Я пришлю тебе на днях… свою сережку. И часы, чтобы ты никогда не опаздывал. Сказку будешь дальше слушать?
— Конечно.
Я выбрался из кресла и лег на пол. Глупо сидеть перед экраном, если включен лишь звук. Только сейчас я заметил, что она связалась со мной без видео. Сразу же пришла и другая мысль: кажется, я и сам не против того, чтобы не видеть ее лица. Словно боюсь чего-то… или еще не готов.
Клетка 11. ГОЛОC–II
Так и жил бы себе Голос в проводах, разговаривая со всем миром и не особенно сожалея о том, что нет у него Носителя. Но случались с ним и неприятные приключения.
Однажды он застрял в телефоне-автомате провинциального городка: сильный ветер порвал провода, и Голос не мог вернуться в мировую телефонную сеть из маленькой местной сети автоматов. Автоматы были исправны, но не имели связи с миром из-за обрыва кабеля.
Единственное, что спасло Голос — на вокзале в одной из кабинок трубку не повесили на рычаг, и она болталась на проводе, издавая гудки. Голос весь сконцентрировался в этих гудках, они стали громче, сложнее, и звучали теперь почти как мелодия, сыгранная на органе. На вокзале было много людей, они знали, что телефоны сломались — но они разговаривали между собой, Голос мог слышать их слова, особенно когда они говорили недалеко от его автомата. А люди, проходя мимо, могли слышать его музыкальные стоны из трубки. Пару раз какой-то ребенок подходил к его будке, слушал гудки, потом брал трубку в руки и кричал в нее: «Але, мама, але!» Позже кто-то другой — взрослый, но не совсем нормальный — долго ругал телефонную станцию, обращаясь непосредственно к тому аппарату, где застрял Голос.