Паутина на стекле
Шрифт:
ПАУТИНА НА СТЕКЛЕ
Сплела любовь сомнений паутину,
Заволокла собой прозрачное стекло.
Забыв про всё, живу наполовину,
Неверие сразило, увлекло.
Из письма Владимира Петровича Демидова к своей жене Ольге Ивановне.
Я слышал, как ты ушла. Дом уже погрузился в сон, и темнота наполнила
Больше трёх лет такого не случалось. С тех пор как я вернулся с Поволжья, и были зачаты Володя и Анатоль. И после их рождения у тебя никого не было. И я позволил себе поверить, позволил надеяться, что больше и не будет никого. Никого, кроме меня. В последние годы мы стали близки, словно друзья, а не супруги, навязанные друг другу чужими договоренностями и обстоятельствами. Мы много разговаривали, ты часами сидела рядом со мной в библиотеке, занимаясь своим рукоделием. Многие вечера мы провели вместе, здесь, в этой комнате. Наши дети взрослели, крепла наша семья, и наша с тобой близость. Я был уверен, что твоё сердце готово принять меня как мужчину в своей жизни. Как своего единственного мужчину.
Но вот появился Алекс. И ты упорхнула. Моя маленькая птичка просто выпорхнула из своей клетки, ведь дверца была открыта. А я стою у окна, и лишь смотрю, как холодный ветер треплет кусты в саду. Если бы ты знала, как я ненавижу его, твоего любовника. Как представляю, что его бездыханное тело лежит на белом снегу, и метель заметает следы его увядшей жизни. Он забрал тебя у меня. Он украл тебя. Но я подожду. Его любовь – пустой звук, и как только стихнут сладостные речи, он найдет себе другую. А ты вернешься ко мне. И я прощу.
Сердце разрывается на куски, душа моя не знает покоя. Ты – моя жена перед Богом и людьми, а я лишь молчу, когда ты от меня уходишь на встречу к другому.
Февраль 1839 г.
Никогда не было отослано.
Село Семеновское Хатунской волости, 80 верст от Москвы.
15 мая 1839 г.
Внук и единственный наследник ныне покойного графа Владимира Григорьевича Соколова отвлекся от изучения документов, поданных секретарем сразу после завтрака, услышав легкое царапанье за дверью его рабочего кабинета.
– Входите, Наталья Владимировна! – с улыбкой ответил Владимир Петрович, ожидая увидеть свою шестилетнюю дочь, которая любила навещать его по утрам в кабинете, несмотря на строгий надзор нянюшки и просьбы матушки не мешать ему в утренние часы работы.
Тяжелая дверь отворилась и юная Наленька, как звали ее в семье, переступила порог. На личике ее румяном сияла довольная улыбка.
Владимир Петрович отодвинулся от стола и похлопал по своей коленке, приглашая озорницу присоединиться к нему. Девочка подобрала подол летнего
– Доброго утра, Папенька!
– Доброго утра, зазнобушка моя, - ответил он, сжимая ее в объятьях. – Ты сегодня уже навестила своих подопечных на псарне? Никак разбежалась за ночь вся твоя домашняя школа для пушистых мальчиков и девочек?
Наленька звонко рассмеялась и, призывно заглянув отцу в глаза, сказала:
– А мы сейчас с тобой пойдем и всех соберем обратно!
– Наташа! – раздался звучный голос от двери.
– Поднимайся в детскую, няня ищет тебя.
Владимир Петрович взглянул на свою пожилую тётушку, старшую сестру покойной матери, и, без лишних разговоров поцеловав дочь в теплую щечку, спустил её с колен. Наташа исчезла так же быстро, как появилась. Все в доме знали, что с тётушкой лучше не спорить. Женщина она была властная, холодная, и по обыкновению чем-то недовольная. Люди, дворня, крепостные в селе, и, конечно, семья, живущая в господском доме с нею вместе, предпочитали держаться от неё стороной. И лишь племянник спокойно вступал с ней в длительные беседы.
Сложная судьба была у Екатерины Владимировны Новосельцевой, всю семью свою она схоронила, и осталась последним живым ребенком графа Соколова. После гибели единственного сына, казалось, она помутилась рассудком. Тяжело с нею стало жить. Не любила она уже никого. Особенно не нравилась ей Ольга Ивановна, супруга Владимира Петровича. Невзлюбила она ее с первой встречи, всё в ней было неправильно с ее точки зрения: и хозяйство вела неумело, и одевалась словно крепостная, и молилась в церкви не с тем выраженьем в глазах, и детей рожала, то слишком толстых, то слишком красных, а в последний раз и вовсе близнецов родила, словно девка крестьянская ни в чем меры не знающая.
Владимир поднялся со стула, приветствуя тётушку. Та смело прошла в кабинет, шурша своими траурными одеяниями, которые не снимала вот уже более десяти лет с самой смерти сына в 1825 году. Опустилась в кресло возле стола. Расправила подол платья. Владимир Петрович молча ждал, когда она будет готова и заговорит о том, что тревожит её сегодня. Возможно, это будет что-то действительно стоящее потраченного времени.
– Доброе утро, Володя, - бесстрастно проговорила она, остановив на нем взгляд своих холодных серых глаз.
– Доброе утро, тётушка. Как сегодня Ваше здоровье? Навещал ли Вас лекарь этим утром?
– Пытаешься меня отвлечь? Где сегодня твоя супруга?
– По третьим дням на неделе до обеда Ольга Ивановна навещает своих подопечных в деревне, – моментально ответил он.
– Уверен, что и сегодня у нее все по-прежнему.
Пока он говорил, тётушка удовлетворенно покачивалась, будто соглашаясь с его словами, однако грубая полуулыбка, напоминающая легкий оскал животного, говорила об обратном.
– Обманывает она тебя, Володя. Я тебе сразу сказала, черная у нее душа, глаза-то ясные, а душа гнилая. Не будет княжеская дочка детей своих сама кормить, кормилицу сыщет, вон бабы в деревне какие дородные! И якшаться с крестьянами не станет, словно сама только от них сбежала в барский дом. А я тебе сразу говорила, жениться надо было на Софье Дашковой, или в крайнем случай вон на этой, сестре ее старшей, Аннушке, эта хоть ведет себя как положено дворянской дщери. И одевается хорошо, и ребёнка своего воспитывает соответственно.