Пауки
Шрифт:
Я знал эту историю.
Только собрались выпить, в дверях — Батя, начальник отдела. Витька поставил графин, с ходу нырнул за стол. В бумаги. Пережидали. Батя шел от начальника МУРа. Разгоряченный. С него сняли стружку. Тут еще жара.
—…Батя, ни слова не говоря, к графину на Витькином столе. Налил стакан. Мы голов не поднимаем. Витька — тише всех! Батя, тот вообще не пил. Над ним даже посмеивались за это. Тут хватанул, не чувствуя…
В истории важен конец. В зависимости от него она либо умирает, либо передается от одного слушателя к другому. Как эта, ставшая легендой среди
Батя поставил стакан. Повернулся к Витьке: «X… разводишь!» — и вышел.
Когда мы с Рембо шли к воротам, навстречу показалась высокая крашеная блондинка, худая, в странной широкой шляпе, яркой куртке.
— Узнаешь? — Мы были уже близко.
— Вера! Черт возьми!
Это была Витькина первая жена, когда-то симпатичная смешливая девчонка. Витька привез ее из Ярославля. Вера была поддата, выглядела старо. Я бы ее не узнал, если бы не пристрастие Веры к широченным мексиканским головным уборам…
«Такие приколы в жизни!»
Витька никогда не рассказывал о ее дальнейшей судьбе.
Вид жалкой спившейся супружницы кричал о Витьке, о всех нас…
Нас оставалось не так уж много.
«Мент, — говорил Рембо, — это состояние души…»
Мы подчинялись внутреннему нравственному закону, независимо от того, кем потом становились те, кому мы присягали…
Какая, положа руку на сердце, разница, командует ли тобой Щелоков, Чурбанов, Станкевич или вор в законе Сильвестр, Захар, другой авторитет?!
Мы разыскивали убийц и воров, защищали от разбоев, краж.
Мы требовали выполнения древних заповедей: «Не убий!», «Не укради!»…
Москва убегала назад. Мелькали перекрестки проспектов. Узорные ограды московских скверов. Мы гнали под прокопченными мостами. Все остававшееся позади было исполнено скрытого смысла. Затоптанный снег под ногами, мокрая мостовая. Брызги из-под колес.
Два пацана в огромных сапогах, намеренно тяжело шаркавших по обочине Ленинградки. Таксист-подсадчик в теплой шапке, в плаще с глубоко засунутыми в карманы руками. Какое-то голое, как у вареной курицы, лицо женщины при свете светофора: желтоватая кожа, тонкая и бледная.
Перед регистрацией Рембо дал мне визитную карточку адвоката Леа, номер своего контактного телефона.
—Напрямую связываться опасно…
Шла посадка… Харедимы с развевающимися бородами. Бархатные кепи и береты религиозных женщин, словно сошедших с иллюстраций, посвященных Польше прошлого века…
С выездом у меня не должно было быть проблем. Я выезжал по российскому паспорту. И предъявлял вместо въездной визы израильский внешний паспорт — «даркон». Я прошел «хомут». Не звенело. Никто не прошел по другую сторону металлоулавливателя. Я знал этот трюк. Когда хотят обыскать, кто-то проходит рядом с «хомутом» по другую сторону, и тот все равно звенит.
Через три с половиной часа я должен был приземлиться в аэропорту Бен-Гурион.
Рембо предупредил напоследок:
—Тебе поможет один человек! Я не буду называть… В трудную минуту он объявится сам! Бывший мент…
Тело Окуня валялось позади меня…
«Такова бандитская жизнь!»
Я не жалел его. Он стрелял в меня в Химках. Был одним из организаторов
Пересекая коридор, тянувшийся вдоль этажа, я обернулся. Тот, кто пришел мне на помощь, удалялся по коридору. Борцовского вида кавказец, телохранитель О'Брайена и Ламма… «Бизнес-клуб», Шереметьево, Рехавия. Места наших встреч…
—Тебе надо сваливать из Израиля!
Кавказец меланхолично, не переставая, жевал. Я кивнул. Благодарность была неуместна. Более того — оскорбительна. На то, что он сейчас сделал, нельзя было ответить словом.
«Тебе надо сваливать из Израиля!»
Самому моему спасителю, похоже, сваливать было поздно.
Перебегая двор, я слышал переливчатые звуки полицейских машин, приближавшихся к вилле. Я снова сиганул через забор. Две женщины во дворе, по другую сторону мусорного танкера, были ошеломлены моим появлением. У меня был наготове вопрос:
—Вы не видели собаку? Черная, небольшая… Шотландский терьер!
Я мог спросить про инопланетянина, про поезд московского метро, про Шварценеггера. Они не успели опомниться.
—Там женщина, ее хозяйка. Плачет… — Я неопределенно махнул рукой.
По другую сторону забора полиция, судя по всему, уже штурмовала здание.
Потом я узнал, что почти одновременно полиция взяла приступом две другие виллы Ламма — в Рамоте и на Байт ва-Ган. А также виллу О'Брайена в Ашдоде.
Я уезжал. До московского рейса «Эль-Аль» еще оставалось время. Я не хотел маячить на глазах полиции в аэропорту. Ехалв автобусе. Красная лава хвостовых огней текла впереди. Перед тем как свалить, я позвонил хозяину квартиры. Он спал. Я передал его жене, что срочно уезжаю. Арендная плата была уплачена, как водится, до конца квартала.
—Моля! — Мои хозяева были из Болгарии. Мы говорили на смеси русско-болгарского и иврита. — Заповядуйте във кышти…
Я перевел это как «Пожалуйста, приезжай»…
«А что? Может быть…»
Я все оставлял. Меблировку, белье.
У меня ничего не было тут своего, кроме компьютера. Он тоже оставался.
«Нищему собраться — только подпоясаться!»
В минуту я уничтожил файлы с рецензиями…
Побросал в сумку несколько вещей, сопровождавших меня по жизни…
В последний раз направил бинокль на Байт ва-Ган. На вилле за окном было тихо. Несколько полицейских машин стояло по обе стороны холма.
Я поставил аудиокассету. Запись «Choo Choo Мота» из альбома «Rock amp; Roll musik to the World» 1972 была отличной.
Я перекрыл воду, газ. Выключил электричество.
Мелодия в это время внезапно прервалась.
Запись пошла с середины:
«— А что в Кельне? — спросил теперь уже покойный Ургин. — Когда Камал там появится…
—Ему позвонит Пастор. С п о н т а передаст Салахетдинову приглашение воров приехать разбираться в ресторан… — О'Брайен говорил медленно, со значением. — Камал приедет с Пастором. Окунь присоединится в Кельне. Он приедет с ними. В ресторане их будет ждать мой человек. Ты будешь вместе с Вахой. Насчет машины вам позвонят, в машине будет «Калашников». Вас подбросят к ресторану. Я хочу, чтобы Камал подох, как собака…