Паук
Шрифт:
— Дорого купили? — спросил дьякон.
Лицо Степана Иваныча мгновенно приняло озабоченный вид.
— Ох, уж и не говорите! — вздохнул он. — Погорячился… выждать бы следовало, а у меня, словно у ребенка, терпенья не хватило.
— На сруб? — спросил я.
— На сруб.
— Почем за десятину?
— По сту рублей-с.
И Степан Иваныч даже закрыл глаза, между тем как дьякон разразился громким хохотом.
— Ты чего же хохочешь-то, кутья проклятая! — обиделся Степан Иваныч. — Ну, чего ржешь-то, словно жеребец какой!..
— Да как же не ржать-то! — кричал дьякон. — Сто рублей дорого! Тут вот, около нас, Полозов тоже свой лес продал — супротив баронского-то хворост, да и то по триста рубликов сгладил… вот что-с!.. А во сколько лет вырубить?
— В
— С порослью?
— Известно, с порослью.
— Чрез двадцать-то лет у вас новый лес вырастет, опять руби!
И дьякон снова разразился хохотом. Но на этот раз Степан Иваныч не обиделся, а напротив, даже сам присоединил свой тоненький старческий хохот к громкому хохоту дьякона, заслыша который захохотал даже и кучер Степана Иваныча. Но хозяин остановил последнего.
— Но-но! — проговорил он. — Ты знай свое дело, навоз из конюшни вычищать, а куда не спрашивают — не суйся!
И немного погодя он, как будто обдумав что-то, прибавил, обращаясь к нам:
— Оно, положим, сказать по правде, лесок точно не дорого достался, да ведь главная причина — деньги-то все сразу, вперед отданы. Ведь денег-то пятьдесят тысяч, батюшка! Шутка сказать, какая махина! Да три управляющему! — прибавил он уже шепотом и только меня одного посвятил в эту тайну. — Он хоша и приятель мне, — продолжал он тем же шепотом, — ну, а все-таки статью свою гонит. Так вот вы и сообразите! — заговорил он уже громким голосом, чтобы все слышали, — сколько возни-то предстоит! А что будет впереди, через двадцать-то лет, того еще мы не знаем, поэтому будущее для нас все одно что железными вилами по воде писано. Будущее от нас от всех сокрыто. Может, я графом каким-нибудь буду, а может быть, наместо того, меня из собственного моего гнезда по шее выгонят… Все это надо соображать и отнюдь осторожности не упускать из виду. Ого! Осторожность эта, говорят, мирами ворочает! Деньги-то я кучей отдал, а собирать их грошами придется. Ты, дьякон, сообрази-ка, сколько этих грошей-то в пятидесяти тысячах заключается! Когда соберешь! Хорошо, коли мы живы будем да коли старые люди не помрут! Ведь мужик-то отощал, спился и опаршивел… в чем только душа мотается! Ведь он совсем паршивый стал, не токмо что деньжонок, даже скотинишки не имеет! Придется в долг продавать, а когда долг-от соберешь! Опять возьмите вы и приказчиков… Ведь у меня сколько их — прорва целая, а надежных-то только и есть один Самойла Иваныч. Ведь теперича к такому делу, как лесная операция, по крайности надо пять-шесть человек приставить, а где их, честных-то, найдешь? У тебя, дьякон, нет ли кого на примете? А! головой небось замотал! То-то оно и есть! Ведь я их всех до тонкости знаю… измошенничались, изъехидничались! Что ему? Нешто он хозяйское добро бережет? Как же, дожидайся, держи карман шире! Что ему хозяин? Тьфу! Он хозяином-то готов свиное корыто вымыть и вытереть. За грош продаст и выкупит! Вот они, какие нынче приказчики-то! Ни греха, ни Суда страшного — ничего не боится! Да что ему Страшный, — он в него и верить-то перестал! Не токмо хозяина — отца родного за деньги слопает. Так-то, друг, а ты вот на всю окрестность хохочешь! — добавил он, укоризненно обращаясь к дьякону.
— Что верно, то верно! — проговорил тот. — Совсем бога бросили.
— Ан то-то вот и есть! А послушал бы ты, как я из-за самого из-за этого леса в Москве мытарствовал, так и вовсе бы хохотать-то перестал! Ох уж и комиссия только с этими самыми аристократами дела делать! Хоть бы барон, к примеру: деньжонок нет, уж по всему видно, что нет, а гордости больше, чем у какого-нибудь миллионера-купца. Не скоро даже аудиенции добьешься! Этих швейцаров да лакеев вот не тотчас сочтешь даже… Сколько им одним денег переплатил. Не поверите, даже обед им, хамам-то этим, в трактире Тестова делал… Дворника — и того приглашал! Что будете делать — не допускают, да и шабаш! А уж барону этому надоел даже! Каждый день по два раза являлся: один раз утром, а другой раз вечером. Однажды до тех пор разозлил, что в шею меня из кабинета вытолкал!
— А мы было у вас на мельнице переночевать рассчитывали! — проговорил я.
— Так что же-с, очень рад! Там у меня для приезду флигелечек есть, в моих кельях и расположитесь. Там вам спокойно будет; Самойла Иванов примет вас как следует; моим именем прикажите.
— А вы на мельницу не завернете?
— Нет-с, я от управляющего прямо домой на усадьбу. Признаться, и по домашним соскучился; хотя и нет у меня жены, хоть и некого приласкать, а все-таки стосковался. Ведь я без малого три недели в Москве-то отдежурил…
И потом, вдруг переменив тон, проговорил суетливо:
— Однако что же это мы? Стоим в степи, разговоры разговариваем, а ничего не выпьем. Давайте-ка по чарочке московской выпьем да московским калачиком с ветчинкой закусим. Хоть пыль-то в горле ополоснем!
И, вытащив саквояж, он вынул из него фляжку, кусок ветчины и калач.
— Пожалуйте-с! — проговорил он, подавая мне налитый серебряный стаканчик.
— Нет, благодарю, я не хочу.
— Почему?
— Я только что пообедал, а после обеда водки не пью.
— Для пищеварения-с.
— Не могу.
— Может, с икоркой желаете? У меня и икорка есть.
— Нет, и с икоркой не хочу.
— Ну, как угодно-с. А то бы выкушали…
— Нет, не просите…
— Как угодно-с. Ну, а ты, отче! — обратился он к дьякону. — Ты как насчет этого самого дела?
Дьякон даже захохотал от удовольствия и, соскочив с тележки, в один прыжок очутился возле тарантаса.
— Я насчет этого — ничего! — проговорил он.
И, раскланявшись друг другу, они выпили и закусили.
— Ах, да, и забыл! — вдруг вскрикнул Степан Иваныч и принялся рыться в огромном саквояже. — Коли вы после обеда водку не уважаете, так у нас и другое винцо найдется, от которого вы уж никоим образом не откажетесь.
И, вытащив из саквояжа бутылку, он вышел из тарантаса и подошел к тележке.
— Коньяк финь-шампань, от Депре, самый высший сорт, никак, пять рублей содрал! — проговорил он и, улыбнувшись самой сладкой улыбкой, посмотрел на меня вопросительно.
Я тоже вышел из тележки.
— Могу просить-с? — проговорил Брюханов.
— Коньяку, пожалуй, выпью.
Степан Иваныч ополоснул стаканчик, вытер его салфеткой, налил коньяку и, подавая мне стаканчик, проговорил:
— А вот и лимончик с сахарком.
После меня выпил Степан Иваныч и, снова закупорив бутылку и даже похлопав по пробке ладонью, отправился с нею к тарантасу.
— А мне-то! — крикнул дьякон.
— Мы с тобой лучше водочки выпьем! — проговорил Степан Иваныч, продолжая похлопывать по пробке. — Мы ведь с тобой не господа…
— Ну, ладно! — согласился дьякон.
И они опять вежливо раскланялись и выпили.
— А теперь до свиданья! — проговорил наконец Степан Иваныч, протягивая мне руку. Но, заметив проезжавшего мимо верхом на кляче какого-то мужичонку, в грязной холщовой рубахе, босиком и в мохнатой овчинной шапке, вдруг опустил протянутую мне руку и крикнул:
— Эй ты, Сафонка! Любезный друг! Аль не узнал?
Сафонка быстро остановил лошадь, соскочил на землю и с каким-то испуганным видом подошел к Степану Иванычу, держа в поводу лошадь.