Патриот
Шрифт:
Это противоречие нельзя было снять.
«Даже больше, – грустно подумал Знаев. – Я не смогу объяснить, что не виноват, что решение приняла его мать. Для сына – мать всегда права. Я не сумею оправдаться никаким способом. Я для него – никто. Чужой человек. Посторонний. Холодный».
– Здравствуй, – сказал он. – Будем знакомы, дружище.
Но он уже ощущал тепло и любопытство, то есть – почти любовь, к этому мальчику, слишком похожему на него самого; и эта грубая, солёная, кроваво дымящаяся ветхозаветная любовь переключила Знаева на верную, как ему показалось, тональность.
– Слушай, – сказал он. – По законам чести я тебе должен.
Младший Знаев нейтрально пожал плечами.
– Я понял, – сказал равнодушно.
Старший сообразил, что не попал в цель.
– Уволься отсюда нахрен, – продолжил он, надеясь хоть грубым словцом преодолеть отчуждение. – У меня свой магазин… Большой супермаркет… Иди ко мне работать. На склад. Белая зарплата… Премиальные…
«Какие премиальные?! – возопило отцовство внутри него. – О чём ты говоришь?»
– Спасибо, – вежливо ответил потомок. – Но я не могу занимать материально ответственные должности. Я несовершеннолетний. И потом… Если мой отец – мой же начальник, это неинтересно.
– Понимаю, – сказал Знаев, тронутый едва не до слёз; слово «отец» прозвучало обаятельно и легитимно. – Хочешь идти своей дорогой.
Младший кивнул и обернулся, разыскивая взглядом свои вёдра и швабры, оставшиеся внутри аквариума. «Беспокоится, – подумал Знаев, – сейчас менеджер придёт, ругать будет…»
– Чем занимаешься? – спросил он. – Кроме мытья окон?
Знаев-младший коротко поморщился.
– Сижу за учебниками. Школу закончил, сдаю ЕГЭ.
– А куда поступать собрался?
– Университет прикладной математики. В Голландии. Город Утрехт.
– Ах вот как, – пробормотал Знаев-старший. – Утрехт. Понятно. Прикладная математика. Короче, я могу быть спокоен за твоё будущее.
– Будущее можно просчитать.
– Можно, – согласился Знаев. – Ты, небось, это уже сделал.
Двухметровый потомок улыбнулся.
– Будущее – наступило, – уверенно сказал он.
«Ах ты, – подумал Знаев, – я и забыл, ему шестнадцать лет, в этом возрасте сейчас они ещё совсем дети, я таким теоретиком был в начальной школе…»
– Расскажи.
– Информация, – пояснил потомок довольно охотно. – Она переполняет мир. Она как воздух, люди ею дышат… Информация – это среда, мы живём в ней, как рыбы в воде… Понимаете?
– Давай на «ты».
– Хорошо, – потомок на глазах стал превращаться в юного мальчишку. – Вот, значит… В этой информационной среде, очень плотной, главной ценностью будет человеческое внимание! Это наш ресурс! Информации много, а каналы ввода те же самые, что и в каменном веке. В новом информационном обществе человек будет продавать своё внимание. Три минуты – выслушать песню. Десять минут – посмотреть новости…
– Ты крут, – искренне похвалил Знаев. – Ты действительно просчитал будущее.
– Вы… Ты тоже, – уважительно ответил потомок. – Ты предсказал войну.
– Это не так. Я не имел в виду конкретную войну.
– Я видел тебя по телевизору. Ты сказал, что знаешь, кто начал войну.
– Конечно, знаю, – сказал Знаев. – Войны начинают задроты. Сейчас – их время. Задроты правят миром.
Потомок поразмышлял немного и осторожно спросил:
– А ты – задрот?
– Был. Много лет.
– А я – задрот?
– Ты им станешь.
– А где они находятся? Те, которые правят миром?
– В столицах богатых стран. В военных аналитических
Потомок посмотрел на предка сверху вниз и снисходительно улыбнулся.
– Внешний враг, – сказал он. – Обязательное условие диктатуры.
– Господи, – сказал Знаев, – ты либерал, что ли?
– Я – за свободу, – значительно ответил потомок и снова оглянулся на свои вёдра, как будто именно там хранилась его свобода. – Но ты лучше расскажи про тех задротов.
И расчесал пятернёй вихры. И улыбнулся. Перспектива стать задротом его явно задела. Он, разумеется, никому и ничему не верил: настоящий потомственный Знайка, себе на уме, ни обмануть, ни запутать.
– А нечего рассказывать, – ответил Знаев-старший. – Сидят ребята в удобных кабинетах. Молодые парни, тридцатилетние. Умные. Тоже, как ты, уверены, что можно всё просчитать. Честные, добрые. Патриоты своих стран. Но для них намочить ноги – уже проблема. Они не видели ни войн, ни голода, ни кризисов. Они не стояли в очередях, им не задерживали зарплату, они ничего не знают про страны и государства, которые разваливают. Их главный аналитический инструмент – это глобус. Они тычут пальцем: давайте здесь устроим переворот, здесь революцию, здесь профинансируем, тут напугаем… Это называется «политика», это написано в учебниках, это нормально…
– Я понял, – сказал потомок, заметно разочарованный. – Но в свободном мире каждый делает, что хочет. Один свободен разрушать, другой свободен защищаться. Свобода – главное. Тут даже просчитывать нечего. Развиваться может только тот, кто свободен…
– Точняк, – сказал Знаев. – Ты прав. Но есть существенная оговорка. Вот жил однажды один парень. Постарше тебя. Тоже – по-своему задрот, мухи не обидел. Прочитал людям несколько лекций. Между прочим, бесплатно. За это его живьём гвоздями к деревяшке прибили и оставили умирать. Как думаешь, он был свободен? Нет. Он был гвоздями прибит, какая тут свобода? И ничего, обеспечил развитие для миллиардов людей на две тысячи лет вперёд…
Потомок хотел что-то возразить, но за стеклом возник-таки озабоченный менеджер в белой рубахе; требовательно постучал по прозрачной плоскости.
– Мне пора, – решительно сказал Знаев-младший. – Работать надо.
– Мой номер у тебя есть, – сказал Знаев-старший. – Надо нам собраться втроём. Поужинаем где-нибудь. Найдёшь время для своего отца?
– Найду.
– Иди, – распорядился Знаев-старший. – Работай.
Сын кивнул и ушёл торопливо.
«О чём говорили? – раздражённо подумал Знаев. – О, глупец. О свободе, о задротах, о будущем… Или, может, так и надо? Первый раз увидел сына – надо говорить о главном. О войне. О будущем. О свободе. Всё было правильно. И он назвал меня отцом! Он назвал меня отцом. А я не был ему отцом ни единого мгновения. Не менял ему памперсы, не провожал в школу, не водил по врачам, не покупал игрушек, не наказывал и не хвалил, не прятал под ёлку новогодние подарки. Я был от этого свободен. Но вот появляется он, любитель прикладной математики, сопливый либерал, – и во мне щёлкает тумблер, вроде бы давно заржавевший. И я, внезапный папаша, тут же забываю обо всех своих свободах – и бегу со всех ног, спешу увидеть, мечтаю понравиться, подбираю слова. Где моя свобода? Куда подевалась? Сейчас бы мне подумать о своей шкуре, об уголовном деле, а я думаю о мальчишке с пластиковыми вёдрами, который прожил шестнадцать лет без моего участия».